КУРС МОЛОДОГО ОВЦА (или Самозащита в уголовном суде)

 

                                                  Автор: Шейченко В.

КУРС МОЛОДОГО ОВЦА

 

Часть первая
   

 

5.4.2. Анализ достоверности Спор сторон в процессе порождается противоречием интересов у сторон. А одной из причин возникновения противоречий является различное отношение сторон к доказательствам друг друга. Антагонизм такого рода отношений выразим формулой: доверяем своим доказательствам и сомневаемся в правильности доказательств оппонента. Главный атрибут спора – несогласие с позицией противника. Но всё это не означает, что наличие спорного состояния является самоцелью, оно всегда вторично и порождено позиционным разногласием в том числе по восприятию доказательств. Может быть и иной процесс. Спор изначально не состоится, когда нет недоверия к доказательствам: ты принимаешь доказательства обвинения, а мусора доверят твоим. Установить достоверность доказательства с наибольшей точностью возможно только через объективную его оценку. Объективность подразумевает, что правильность или неверность, сомнительность или убедительность сведений определяются без учёта интересов сторон и отдельных участников, определяется беспристрастно (то есть, при отключке страстей), независимо, где осознаваемая ценность соответствует реальному значению по совести и справедливости. Но мы-то знаем, что даже суд не может быть абсолютно объективен, хотя бы уже потому, что Закон ставит ему изначальное условие – исходить в своих оценках из оценок сторон, при постановке выводов отталкиваться от их позиций, оценивать не только правильность доказательства, но и правильность его оценки сторонами. Факты, изложенные в доказательстве, могут соответствовать действительности, а могут не соответствовать. Парадокс: информация может считаться, может признаваться правдивой и верной, но не являться истиной. Отсутствие опровергающих фактов однозначно не определяет достоверность доказательства, так как должных опровержений может и не обнаружиться вообще, например, если доказательство единственно в своём роде, не может быть перепроверено или ложный информатор не поддаётся разоблачению. Ты легко столкнуться можешь с Заключением эксперта, исследовавшего труп, или же с показаниями очевидца-одиночки и окажешься не способен эти сведения перепроверить, потому как нет проверочного материала. По этим сведениям всё складно и наряжено. Так что же, верить им? Но и в таких могут быть ошибки, блуд, намеренные и искусные искажения. На эти случаи в нашем портфеле тлеет правило о всесторонней проверке. В пункте 5.3.1 касались этого. Не лишним будет напомнить кое-что. Всесторонность – от корня «сторон» – углов зрения на доказательство, которых всего-то парочка: изнутри и наружка. Внутренний облик сам по себе может быть оценен на предмет стройности, последовательности мысли, правдоподобности описываемых обстоятельств, по наличию противоречий, нестыковок, многозначности или бессмыслицы. При внешнем анализе прибегают к сопоставлению с иными сведениями, хот как-то касающихся обстоятельств по проверяемой информации, в том числе от одного и того же источника исходящими. Если мы имеем дело с вышеуказанным вариантом одиночки-очевидца, то подвешиваем его за рёбра крюками, суём ему паяльник между булок… ой, что я такое говорю, извини – замечтался. Сведения от очевидца проверяют через его же неоднократные разновременные показания, по показаниям свидетелей, кому он сообщал об увиденном, сравнивают с данными по осмотрам и исследованиям, с вещдоками и прочим. Тем самым выясняют противоречия или, наоборот, – складности по информации от сиротливого очевидца. А применение тех крюков да паяльников очевидностей не прибавит, конечно. Свидетель тебе в таком угаре что хочешь набрешит, лишь бы подольше на крючьях кайфануть и принудить тебя всё-таки включить этот чёртов паяльник. К внешнему оценочному вектору отнесём и ценность самого источника ввиду его личных качеств. Например, должны учитываться его паталогическая склонность к трёпу, болезненное воображение или наличие обстоятельств, принуждающих его к обману или заблуждению. Равно приём «всесторонность» применима и к самобытному Заключению эксперта. В нашем распоряжении имеется не только документ – Заключение, но и сопутствующие материалы, а также сам эксперт. Скидываешь очкастого эксперта на верёвке в колодец с водой, подливаешь туда же бензинчику… ой, что я такое болтаю, извини – фантазии. Конечно, сведения по экспертизе в некоторой степени можно оценивать с помощью других экспертных проверок, производной и предшествующей информацией, показаниями эксперта и подобным. А что касается объективности, то в уголовном процессе эта штуковина всё же так или иначе сопряжена с изначально критическим отношением ко всякому доказательству. В тебе в любом случае присутствовать будет элемент неагрессивного, мягко-нежного предубеждения. Ты будешь исходить из предполагаемого наличия фальши в доказательствах ещё до начала самой оценки. Это нормально. Иначе и в самой оценке смысла нет. А далее, уже по ходу анализа или возникнут и укрепятся сомнения в правдивости сведений или первородные сомнения твои рассеются. И пока ты не отрешишься от своих подозрений полностью, ну, хотя бы временно, объективности в тебе ни на слёзку. Почти медитация. Подход объективной оценки сторонним беспристрастным взглядом позволит тебе определить, конечно, с некоторой погрешностью реальную обоснованность обвинений или защитных доводов соразмерно имеющимся (а также возможно привлекаемым) Доказательствам. В этом – условия объективности в целом. А нам-то требуется объективность по отношению к конкретным доказательствам, которые и составляют фактическую сторону позиций сторон. Как раз объективности в оценке мы по наивности ждём от мусоров. В этом столетии не дождёмся. А пока выруливаем сами. Потому как только оценка вне тенденций во многом позволят тебе выяснить степень верности сведений соответственно их заслугам, а значит и их ожидаемое влияние на выводы то ли в пользу обвинения, то ли защиты, а то ли Толи. Уяснив наличие достоинств или незаслуженность внимания по доказательству, у тебя появиться возможность обдуманно избирать, нивелировать, продвигать оценочную позицию сообразно ценности доказательства как такового и вкупе с другими по той же теме. Допустим, ты в полной мере осознаёшь весомость и убедительность собранных против тебя улик при отсутствии или значительном недостатке равных либо превалирующих по убедительности доказательств, имеющихся в распоряжении защиты. Так может и правильным будет не бычить, а согласиться с обвинением, двинуть по тракту раскаяния и согласий, добиваться снисхождения, а? Ведь такая поступь в указанном положении также имеет свойство защиты. Иной рамс, когда делюгу белыми нитками шьют, линчевать тебя пытаются по беспределу посредством дутых обвинений и фуфлыжных доказательств. Иная раскладушка, когда тебя пытаются грузить бо?льшим, чем вместить может твой кузовок, и тебе не увезти этого груза. Другое дело, когда может душёнка твоя и с грешком, а добыть обвинительных доказательств не можится (или ты – продуман, или следак – лошара, или…), и мусора пробуют это дело протащить «на соплях». Тогда в самый раз от объективности перейти к предвзятости. Объективничая поначалу, ты понимаешь, что, да, есть почва некоторая в доказательствах обвинения, чтобы подозревать и обвинять тебя. Но вслед за этим встаёшь на дыбы (не путать с дыбой). Заведомо принимаешь выставляемые против тебя доказательства полной блевотиной, пардон, недостоверными. Твоя цель – обнаружить и вскрыть все ошибки, несоответствия, нарушения, воспользоваться ими. Встречался мне и такой этюд. Подсудимый полностью признавал свою вину, соглашался с обвинением по существу, но в судебном следствии категорично оспорил доказательства обвинения. Через свои изящные оценки и доводы этот наглец посмел разоблачить улики ввиду их недостоверности и недопустимости, был в этом прав и убедителен. Суд был поставлен в неловком положении – в позу «партер». При всех согласиях, основания для принятия даже этих согласий оказались ничтожными. Признание же вины – это не доказательство, на нём одном обвинение не протащишь. При активной защите, при несогласии с обвинением, когда ты настроен на отчаянное сопротивление, понятно, что недостоверными ты считаешь любое доказательство обвинения. Не «считаешь» недостоверными, а категорично утверждаешь об этом. Это – лично твои оценки. Но пустословием результат не выудишь. Требуется ещё и суд (следователя) убедить в недостоверности, возбудить в них сомнения, недоверие к доказательствам. А. Перво-наперво шерстим источник доказательства – того, кто информацию предоставил и тот носитель, что информацию содержит. Возможно ли доверять источнику вообще и в частности? Душевнобольному вообще не доверяют, а заинтересованному потерпевшему – в частности. Слухам не доверяют вообще, а некомпетентному специалисту – в частности. Первоисточником большинства видов доказательств выступает человек в роли допрашиваемого участника, в качестве эксперта, специалиста, должностного лица и так далее. Тогда в целях проверки изучению подлежат все его личные и профессиональные качества, которые могли повлечь или повлекли заинтересованность, ошибки, искажение информации. Значение имеют заинтересованность в исходе дела, характер сложившихся отношений с другими участниками, физическое и психическое здоровье и состояние на время восприятия или представления информации, морально-нравственные устои, профессиональные качества, компетентность и полномочия в решении текущих задач, влияние внешних обстоятельств. Если есть причины для недоверия по субъективному (человеческому) фактору, их нужно выцедить. А причин таких может быть бессчётное множество. Потерпевшая высказала соседу, что любыми путями добьётся осуждения обвиняемого. Ага, значит, может пойти на лжесвидетельство. Свидетелю опера угрожают расправой, значит, попал под устрашение. Сообвиняемому пообещали мусора скачуху, тогда есть предпосылка, что пойдёт на поводу. А следака жена месяц кряду к своему телу не подпускает, начальник отдела грозит дело изъять за волокиту, – знать повод есть протоколы мухленуть. Эксперт изгадил образцы, – можно ждать подтасовку результатов сравнительного анализа. Специалист аттестацию «по блату» прошёл, – бля буду, напортачит в исследованиях. В ходе осмотра местности сумерки застали бригаду, – стало быть всех подробностей не узреют. Контора погрязла в афёрах, – этак главбух выдаст кривой отчёт. Руганулся с начальством по месту работы, – жди хулёжной характеристики. Свидетели от обвинения дружны между собой и с терпилой, жаждут расправы над виновником, – потому горазды обсуждать события и сверять показания в сторону очернения обстоятельств и сокрытия оправдательных фактов. Косвенный свидетель показывает со слов умершего очевидца, – где, мать вашу, гарантии честности того очевидца и наличия самого сообщения от него. Патологоанатом плотно «на пробку» подсел, – вот и нагородил пургу по тексту Заключения с перепоя. На достоверность информации влияют и так называемые посредники, что оказались в цепи получения доказательства промеж источника и результатом. В роли посредников фигурируют, кроме, само собой, человеков, технические приборы и аппаратные средства, различные материальные объекты, сквозь или с помощью которых информация передаётся от источника к фиксатору. В одних случаях участие посредника неизбежно, в других – обусловлено необходимостью обработки информации с целью её перевода в иной формат, позволяющий хранить и воспринимать. Чем большее количество посреднических органик преодолевает проглоченная тобой тефтелька, тем ущербнее продукт сей станет по содержанию. Конечные свойства такой тефтельки на выходе после массива воздействий тебе известны. Так и с информацией. Собственные качества влиятельных посредников влекут искажения, деформируют исходник, отчего информация в любом случае теряет свой первичный облик и содержательность. Когда существенно, когда не очень. В результате транзитного вмешательства в информацию, в том числе целенаправленного, исходные сведения могут в корне сменить смысл и значение, могут быть утрачены или дополнены информацией от самого посредника. К посредникам позволь причислить косвенных свидетелей; составляющих акты, протоколы и осуществляющих оперативные и процессуальные действия ментов, дознавателей, следователей; переводчиков; издающих ПСЗ секретаря и, конечно, судью, и всяких там нотариусов, иных властных морд и частных граждан, кто пропускает через себя процессуально значимую информацию в процессе её обращения. Составляя Рапорт об оперативном мероприятии опера запросто искажают наблюдаемые ими события и результаты своих поисков, будучи заинтересованы в создании криминальных оттенков ситуаций, подкладывают вещдоки, создают физический и психический пресс на источник. Подгоняя доказательства под формулировку обвинения дознаватель перефразирует показания допрашиваемого в ходе внесения их в протокол. Следуя слепым убеждениям в причастности подозреваемого ещё до его опознания, следак допустит «нечаянное» обозрение подозреваемого будущим опознающим. Не профессиональный переводчик переврёт действительные показания при их ретрансляции. Секретарь велению судьи или по зову сердца и собственным мнением изменит содержание сведений в ПСЗ, чем сфальшивит результаты следственно-судебных действия и заширмует собственные нарушения в целях поддержки обвинительного Приговора. При оценке источника проверяются его собственные способности и возможности представлять качественные сведения. В ходе такой оценки мы можем вдруг обнаружить явное несоответствие уровня изложенной информации личностным данным самого информатора. Такие характеристики живого источника, как возраст, здоровье, образованность, опыт, уклад жизни, социальное положение и прочие его же свойства, в зависимости от привязки к обстоятельствам участия в деле, сопоставляются с информацией, исходящей (как это заявлено) от этого источника. Сопоставляя такие данные, могут возникнуть сомнения в принадлежности сведений заявленному источнику и вдруг выясняются противоречия. Вот, ты знакомишься с Заключением эксперта, изложение исследований которого неграмотно, бессвязно, пронизано полу-бытовой речью, и понимаешь, что не свойственно специалисту, профессионалу лепить такие тексты. Вслушайся: «Занимаясь обследованием мёртвого мужчины, я разрезал медицинским ножом живот поближе к рёбрам…». Профи выразил бы мысль и действия свои иначе. Его вариант: В ходе исследования трупа вскрыта посредством скальпеля верхняя часть брюшной полости. Эксперт-профи не станет повествовать от первого лица (я, мне), скальпель обзывать ножом, употреблять фразы, типа «занимаясь», «живот», «пониже», «мёртвого». Такие ляпы выдают дилетанта, далёкого не только от экспертных работ, но и от медицины вообще. В припадке чрезмерных усердий, а то и плодя фальсификат, следаки варганят показания свидетелей в несвойственной для уровня данных граждан языковой форме. Тогда мы можем встретить в материалах дела показания несовершеннолетнего, где использованы фразы и выражения, явно несоответствующие подростковым возрасту и развитию. В этих и подобных случаях мы способны выявить, что следак выдаёт свою мысль от имени допрашиваемого, потому как используемый язык этот свойственен лишь для следственно-судебной практики общения либо же следак взял на себя смелость корректировать чужую речь по своему пониманию с переводом на юридические штампы, что, как правило, грозит сменой смысла сказанного. Неудивительно, что редакцией следователей в ходе таких вмешательств изъяснения коренных сельчан вдруг выдаются урбанизированным языком или, наоборот, некий обыватель при описании специфических объектов вдруг проявляет профессиональные познания, а какой-нибудь дремучий сиамец – недавний мигрант – отчего-то ловко выражается на «великом и могучем» без помощи переводчиков. В большинстве случаев, конечно, необходимо самому знать пределы способностей источника информации через специально добываемую информацию об этом, через направленные выяснения. В других – нестыковки выясняются из тех же материалов дела, например, по вводной части протокола допроса, где фиксируются обязательные данные о личности участника. Я с подружкой сожительствовал не один год и вполне знаком с её способностями изъясняться. Меня мусора обезвредили, а вскоре предъявили одной из улик показания письменные, якобы, со слов этом дамочки рождённые, как свидетеля обвинения. Ничего удивительного – нынче в почёте дружеское предательство. Шмыгнул я разбитым шнобелем, читаю: ля-ля, тополя… «Владислав сообщил, что у него произошёл конфликт с Константином с причинением побоев последнему, … на его сорочке я заметила пятна тёмно-бурого цвета, характерные для запёкшейся крови…». Серьёзная потрава. Однако, подружка моя ненаглядная, хотя и красючка, а по уровню развития – глупая курица. Её интеллект и грамотность резко контрастировали таким речевым оборотам и способу построения, изложения мысли. Большинство из протокольных словечек ей чужды, ею не употребимы. Построение сколь-либо усложнённых речевых предложений не доступно для неё. Скорее всего, то был употреблён слог самого следака. Подобные обстоятельства она в реальности описать могла бы следующим образом: Влад сказал, что они с Костиком поругались и он его побил; на его (Влада) рубашке я заметила тёмные пятна. Кроме того, что факты по данным показаниям не соответствовали действительности, представленные показаниями речевые особенности однозначно указывали о непринадлежности тех сведений устам дамы сердца моего. Для изобличения подлога источника доказательств по таким вариантам разноголосицы достаточно во многих случаях при личном допросе поставить свидетелю вопросы с применением протокольных выражений. Тогда свидетель сморщит лобик и остекленеет глазками, пытаясь врубиться в смысл заданного. А можно и в лоб: в протоколе зафиксирована именно ваша речь или вы изъяснялись другими словами? Либо же, выхватывая отдельные «умные» слова или выражения и протокольной текстовки, просить свидетеля о разъяснениях: как это понимается(?). Так и выясняется и вывозится далее суду подлог, ложность источника, если через того же свидетеля определяются речевые противоречия или он сам подтвердит наличие корректировок по тексту. Мусора, конечно, старания приложат тему замять, но как говаривал Аристофан: Вся лажа на поверхности. Куй железо, не отходя от кассы. Выяснив обстоятельства подлога сведений, следующим шагом (немедля или в прениях) ты извергаешь оценочные доводы свои. Ты утверждаешь категорично о комбинированной недостоверности доказательства, как по источнику, так как его фактически подменили в ходе получения доказательства, так и по самим сведениям, так как выставляемая на обсуждение редакция, смысл, значение и суть информации не соответствуют реально сказанному при допросе. (А истинные показания, даже если их свидетели и воспроизведут изустно в суде, не приемлемы обвинительным доказательством. В отличие, скажем, от доказательств защиты, которые могут быть представлены на любом этапе разбирательства по делу, к обсуждению в заседании может быть допущен лишь тот массив доказательств обвинения, что этой стороной собран в ходе предварительного расследования, которые были включены в перечень по Объебону, и по которым защита могла готовиться к Защите в ходе судебных разборок. Но об этом подробнее позже потрещим). Одновременно указываешь о недопустимости протокольных показаний, так как явствуют нарушения правил (порядка) получения доказательств: Показания должны фиксироваться по возможности дословно (ст.190.2 УПК), когда возможность имелась, а условие дословности не соблюдено. Предлагаю рассуждать этак: Закон не даёт каких-либо послаблений по качеству доказательств, ввиду возможных погрешностей в идентичности авторства при работе с информацией. Закон вообще эти обстоятельства «неминуемости ущерба» не учитывает. Значит, незаконной является любое искажение информации, вне зависимости даже от объективной непреодолимости этих процессов, вне зависимости от причин, чьей-либо вины. Мы знаем, что любые технические средства передачи, фиксации и воспроизведения информации не являются верхом надёжности и совершенства. А в совокупности же с пороками людей, применяющих в ходе своей деятельности эти тех.средства, поступающая в работу первоначальная информация, умышленно или нечаянно, но будет изувечена. Пропечатывая показания через комп, следак промахнётся клавишей, одну единственную буковку в ключевом слове изменив. Или сам комп при внутрибуферной обработке данных глюканёт. И всё – фраза утрачена, а с этим и исконный смысл информации прахом падёт. В лучшем случае фразу, не имеющую защитного свойства, устранят из обращения, а то ведь по искажённому её значению преступный фактик впаять могут, гады такие, усмотрят обстоятельство криминальное, с-скоты. Любые средства аудио-, видео записи меняют параметры информации и на входе её, и во время сохранения, и при воспроизведении. Сигналы в любом случае искажаются, и получаемые через эти средства сведения отступят от оригинальных их характеристик. Что нам тешится современным уровнем развития программных средств обработки различного рода сигналов, будь они оптического, звукового, газо-химического или иного свойства. Сквозящие через микрофоны, радио и оптические приборы, через всякого рода анализаторы, детекторы и прочие приблуды сигналы подвергаются обработке и воздействию, утрачивают первозданность свою сущностную. В руках умелого спеца программные средства позволяют манипулировать информацией любого типа, вплоть до изящной фальсификации. (А это, скажу тебе, – высокое искусство. Гениальные технари достойны восхищения). Или же в порыве усердия, из «лучших» побуждений предания сведениям качества, первичную информацию попросту ломают. Всякое программное вмешательство, какими благими целями его не оправдывают, в той или иной степени вредит доказательству, искажает суть его. И чем технически сложнее прибор, чем численнее аппаратные средства в цепи обработки и исследования доказательств, тем больше погрешностей даст результат. Даже применение таких «примитивных» для нас измерителей, как линейки и весы не освобождает от сомнений в достоверности получаемых с их помощью данных. Что уж говорить о таких «монстрах», как газонанализатор или атомный микроскоп, когда и результаты их использования перепроверить тебе не дано, а предлагается потреблять на доверии. Но точности достойной и эта приборика не даст – слишком массивна и не стабильна обработка материала, знаете ли, и здесь присутствует и влиятелен этот чёртов «человеческий фактор». По большей части нам предлагается тупо ВЕРИТЬ в эффект. При этом сложнейшее оборудование, методики, знания, опыт и доступ в применении такой высокотехнологичной аппаратуры средоточатся в руках единичных спецов. Как-либо контролировать их деятельность и применение столь сложного инструментария нет возможности. В нашем распоряжении только описание работ и результативные выкладки, составленные ими же самими, у нас на руках лишь техническая документация и разрешительные акты на их использование, издаваемые теми, не в чьих интересах принижать достоинства аппаратуры и квалифицированность применителей. Спецы-молодцы знают об этих ограничителях в отношении внешних влияний и контролю, и достаточно свободны в своих экспериментах работы с доказательствами. Особенно свободны, когда мусора диктуют им условия этой свободности. Отсутствует полная надёжность и по любым материальным носителям (держателям) информации, будь то природные или искусственные объекты. Весь материальный мир неустойчив. Вопрос только в величине погрешности и срока сохранности. Если писчая бумага истлеет на открытом свету Солнышка за день, то наскальные граффити древнеальпийских мазил держат сюжет истребления зверушек порядка 10.000 лет при ничтожном износе носителя (гранита). Потому всегда существует и имеется в виду степень устойчивости материала, а в нашем случае (от обратного) – степень неустойчивости для существующих средств фиксации и отражения информации. Бумага, гипс, биологические ткани, иные органические и хим.составы, реактивы, магнито-фото-оптические накопители и прочие закрепители да консерванты не способны с абсолютной точностью воспроизводить на себе и надёжно сохранять первично поступившую информацию. Отпечаток стопы на грунте будет больше размера ноги, оставившей этот след, а природные осадки, термоперепады, воздушные потоки, эрозия почв деформируют контуры и протекторный облик. Химический состав чернил выгорает от нагрева, например, при прокатке через принтер, и тогда не установить точного времени написания. Магнитный порошок на лентах сыпется, оптические диски оцарапываются, органика разлагается, «жесткачи» в компах электротоками пробиваются, камни по полю катаются, девки морщинами покрываются. Изучаем источники и их носители, и выясняем – имел ли место информационный сбой по ним, а если это случилось – когда, где, почему это произошло, каким образом закрались ошибки и враки всяки. Какие-либо внешние признаки, срабатывание Чуйки горазды возбудить в нас подозрения о нечистоте сведений, о существе и характере повлиявших факторов. «– Бога нет – сказал Остап. //– Есть, есть, – отвечали ксензы» (Ильф, Петров. Золотой телёнок). Я к тому, что споры бессмысленны, когда ни одна из сторон не способна представить серьёзных аргументов в пользу своей позиции. Так и в нашем случае беспочвенно, а значит, безрезультативно будет сутяжничество: «данное доказательство ложное; нет, это доказательство правдиво», если стороны не имеют фактической поддержки своим заявлениям. Имеем в виду существование двух несколько конфликтных принципиальных положений: 1) обвиняемый не обязан доказывать только свою невиновность, но в доказывании иных обстоятельств не освобождён; 2) обвинение обязано опровергать защитные доводы. Практическое значение этих положений выливается в следующие условия: ты должен доказывать недостоверность, а сторона обвинения оказывается не обязанной обосновывать свои возражения в ответ на голословные заявления о недостоверности. Это, в частности, требует от тебя установления причин недостоверности и их представление в обоснование своей позиции. Допустим ситуацию, что тебя – невинную овцу следак нагло грузит, устремлён в преследовании тебя. Тогда ты вправе ожидать с его стороны фуфлогонства при добыче доказательств. При искусственном создании доказательственной базы, при подгонке материалов, будь тот мусорюга хоть семи блядей во лбу, а в чём-нибудь он да загадится. И ты эту срань обязательно обнаружишь и в рулон бумаги замотаешь. Сколь трудно выявлять причины, а пуще того – доказывать их. Но и без того обходиться порой. Когда ворох подозрительно-умышленных недостоверностей объявляется вокруг одного следака, даже близорукому судье понятны причины такой напасти. А сами эксперт, потерпевший и секретарша ни в жизнь не признаются в своих намерениях или недалёкости. Лишь в некоторых случаях с материальными посредниками (носителями) удаётся причины изыскать через привлечение своих спецов, а с тем – и сомнения в вопросе достоверности посеять. Недостоверность источника – это ещё и глубокое, как фурункул, сомнение в наличии доказательства. А был ли мальчик, а действительно ли пальчиком он водил? Оценка доказательства возможна только в условиях возможности его перепроверки. Доказать обстоятельство – это ещё и убедить в существовании сведений, их соответствии с тем, о чём источник изначально информировал. Но так случилось, что единожды давший наедине со следователем показания свидетель пропал без вести, умер или удрапал безвозвратно за кордон. Да, бывало так, когда назвавшийся человек – свидетель по протоколу не смог быть обнаружен впоследствии. Следак при допросе поверил с его слов личным данным при отсутствии документов личности, не принял удостоверительных мер, а тот дядя наврал – обозвался другим именем и представил вымышленную информацию о себе. Мусора едут по заявленному свидетелем адресу – нет такого жильца, не обнаружился, падла. Показания этого скрытника, если он вообще существовал в природе и что-либо выговаривал на допросах, объективно не могут быть проверены. Сам источник достоверно не установлен. Сомнения в достоверности его показаний, если такие сомнения заявлены, не могут быть устранены. В таких случаях показания должны признаваться недостоверными. Но для этого, повторяюсь, требуется заявление, инициатива заинтересованного участника. По умолчанию, в отсутствие гласных сомнений, показания эти суд пропустит в совокупности других в значении действенного доказательства. Закон допускает оглашение показаний умершего свидетеля (статья 281.2.1 УПК). Делаются попытки оглашать и показания пропавших без вести под предлогом чрезвычайности обстоятельств, препятствующих явке (ст. 281.2.4 УПК), хотя чрезвычайность в этой ситуации оспорима. Но и в этих случаях явствует невозможность проверки прежних показаний через непосредственный допрос того же лица, то есть прямо нарушаются принципы непосредственности и устности; достоверность полученных сведений не может быть подтверждена. Нам предлагают верить в порядочность того следователя, кто допрашивал и правил протокол допроса. С куя ли? Нам предлагают слепо довериться источнику и его знаниям. С какого хрена? Даже при «силовом» оглашении не умолчи, объяви о своих сомнениях в достоверности, мотивируя свои убеждения какими угодно, заслуживающими внимания аргументами. Тем более в ситуации, когда источники и их показания единственны в своём роде и имеют решающее значение. На практике, в ответ на отрицательные оценки защиты о недостоверности подобных «непроверяемых» источников, мусора указывают, что, дескать, «нет оснований сомневаться в достоверности». Несмотря на Презумпцию невиновности, тебя склоняют всё же к необходимости представлять «основания» (то есть доказательства) недостоверности, когда доказывание этого фактически сродни доказыванию невиновности. Да, не плохо бы требуемые доказательства предоставить, хотя в такой ситуации и эти доказательства, например, твои показания со слов не явившегося свидетеля сами оказываются голословием, ввиду невозможности их проверки через того же мертвеца (без вести пропавшего). Круг замкнулся, змея схавала свой хвост. Но возможно и ограничиться имеющейся ситуацией под зонтиком всё той же ПН и с простым заявлением о недостоверности и неразрешимости проверки должной. Это твои доводы должны мусора опровергать, и обвинитель должен изначально представлять по указанного состояния свидетельствам основания благонадёжности источника. Разворачивай ёжиков в обратную сторону, курсант. Опровергать с представлением оснований (доказательств) – прямая обязанность мусоров. Допустим, ты сам или какой свидетель указываете, что умерший (безвестно пропавший) гражданин после допроса тебе (свидетелю) сообщил, что он был вынужден солгать, оговорить тебя или переврать обстоятельства на допросе, был бухой или с похмелья, заставили, обманули его. Посредством таких доводов порождаются сомнения. А как их опровергнуть. Первоисточника-то тю-тю. Вызвать допрашивавшего следака для выяснений обстоятельств допроса? Но разве может такой свидетель представить гарантии сознательности и совестности действий другого в прошедшем времени. Так ещё под вопросом доверие к самому следаку, когда обсуждением затронуты и факты нарушений порочности действий и с его стороны. Или припомним понятых. Они также принимаются в качестве источников доказательств. Они же участвуют в следственных действиях и способны влиять на содержание и качество доказательств, получаемых при их прямом участии. Влияние проявляется, когда понятые подтверждают или не подтверждают правильность следственных действий по соответствию их текстовому описанию в протоколах, когда вносят замечания и дополнения. Как по окончанию действий, так и при последующей проверке, участвуя уже свидетельствами своими. Берусь утверждать, что участие понятых по множеству дел и сл.действий или фиктивны ввиду вымышленности, или сопровождается привлечением промусорённых типов: зависимых лиц, знакомых да из «союзных» структур, из числа нариков и бомжей. Объективность, а значит достоверность сведений от таких понятых крайне сомнительны. Достоверность таких источников как документы и вещественные доказательства обусловлена подлинностью и сохранностью изначального состояния. Другое условие – известность авторства доказательства, если оно – плод деятельности человека. Присел должностной человек на пенёк, лизнул пирожок, издал документ. Чуть погодя передумал тот документ, содержание сведений в нём подправил и в таком виде издал обновку взамен прежнего. При этом документу оставлено прежнее название и регистрационные данные, втиснуты те же подпись, печатка, даты издания и составления. Вот головосъёпка: который их двух документов подлинность, а который – подлость? Бывало так, что обнаружишь в деле материалец, где сведения в твою пользу могут толковаться. Заикнёшься о таком с надеждой о лучшем, гля, а через краткое время, бля, в том же месте дела уже вроде тот, а по суди другой, правленый акт красуется. А по вопросу головосъёпному отвечаю: подлинным является первый, ну, тот, что первым родили. Всякие остальные – то либо дополнения (изменения), либо подложка чистейшей воды. Коли подтвердятся обстоятельства первоиздания и натурально обнаружен будет первенец, хотя бы визированной копией его, такой и следует обращать как подлинник. Любой, изданный позднее, в отсутствие промежуточных решений об отказе от первого или о внесении в него изменений – такой подлежит дисквалификации. А нефиг было вприсядку выпечку лизать. Хотя… блин, и второй документ – тот тоже подлинник в своём роде, да только ничтожен он из-за фальшивой производности. Хреновый такой подлинник. Подобная эквилибристика сведениями и материалом сплошь и рядов в нашем судоскотстве. Состряпав акт, запротоколировав свидетельства, легавые через какое-то время вдруг обнаруживают его ошибочность, несоответствие действительным усмотрением или новым обстоятельствам по делу, они вдруг выясняют вредность документа, а то и их совокупности в свете текущей позиции. Или вред не обнаруживается в связи, например, с утратой документа. Это совсем недавно для таких каверз взят на вооружение безобразный приём, когда прежний издатель через спец-его-допрос наглейшим образом ссылается на «технические ошибки» при составлении документа, уточняет его, и с помощью таких вот показаний фактически заменяют суть бумаги по любому его разделу. Но для условий, когда сопутствующие документу другие материалы (где имеется перекрёстная ссылка на информацию по документу) и сам документ ещё не переданы в «чужие» руки, мусорами облюбована иная беспардонность. Документ правят той же падлючей рукой и тех.средствами, переиздают и, в порядке дикой подмены, изымают прежний из материалов. А на его место новёхонький впендюривают (чуть не вырвалось оскорбительное «с-суки!»; но я сдержался). Несколько осложнит потенцию мусоров ситуация, когда требующий правки документ запущен в глубокий делооборот, перекочевал во власть иных органов и лиц. Тогда заинтересованное в правках лицо может обманным способом добиться доступа к соответствующим материалам с этим документом. Так поступят, если заранее не рассчитывают на взаимопонимание и отзывчивость держателей документа, и полагая, что новый владелец зассыт ввязываться в афёру с перспективой личной ответственности. Однако, доступность возможно обеспечить и «законным» путём. Это путь возврата материалов первому предшествующему владельцу под благовидным правовым поводом. Повод и основания (мнимые) для этого обеспечиваются, например, порядком возвращения судом материалов дела прокурору (ст. 237 УПК), а прокурором следователю (ст. 221.1.2 УПК), а и от одного следака другому (37.2.12, 39.1.1 и 11 УПК). Фактические основания для таких и подобных вариаций придумываются до легко и изящно. Особое лицемерие – когда основанием указывают благой почин: необходимость блюсти Право на защиту. Ну, к чему такие условности, господа! Естественным, предпочтительным и традиционным будет условие дружественности структур, их взаимопонимания и согласия при общем решении о доступе, обменах и передачах. Практически невозможно осуществить подлог при утрате документа или при его нахождении визированной формой в лагере независимых или противостоящих субъектов, например, в твоих руках. Понятно, здесь мундиро-мантные негодяи оказываются под угрозой разоблачений. Но и в таких ситуациях мусора с детской непосредственностью делают попытки внедрить новую бумагу, божась именно в её оригинальности, дескать, ошибочка и техническая запарка вышла: вот он, правильный, а тот – брак, экземпляр с опечатками, который в канцелярской путанице мимо корзины втесался среди бумаг. Так ведь и такой лепет канает, принимается убедительным и достаточным доводом в вышестоящих инстанциях. Как не поверить, когда кровное дитя брешет? Святое дело. Как-то раз мне на удачу подвернулся такой наглючий судья. Я ему вздумал апеллировать, тыкать в харю его же решением (удостоверенная копия). Судья тот секунду поморщил носик и запросто поменял в деле оригинал решения на новый вариант, внеся в него соответствующие правки. А от моей копии жрец правосудия отмахнулся, изъял её под предлогом ознакомления, дерзко ссылался об опечатках в моей копии, и в ответ на уместный ропот защиты, пользуясь тем, что я не могу до его глотки дотянуться зубами, стал судья тот угрожать уголовной расправой: мол, это ты сам, падла, сидя в тюряге своей вонючей подделал документ, а не завалишь епало, припаяю новую делюгу, сука преступная. С них станется… Насчёт «падлы» и «суки» я как бы не возражаю, но укором в подставе и фальши остался оскорблён. С вещдоками сложнее. Этот источник физически нейтрален к мусорской среде, и их большинство оригинально и неподменно. Если, допустим, и возможно раздобыть аналогичный гвоздь или перчатку, то ювелирку или конверт с рукописным текстом покойника нарыть неоткуда. Легче угробить такой вещдок и затеять пропажу. Достоверность вещдока выясняется из самих материалов, где прослеживается судьба дока с описаниями и перекрёстными ссылками на оный, вплоть до обстоятельств его обнаружения и приобщения. Дополнительные меры по выяснению всяких противоречий природы и принадлежности выясняют через дополнительные проверки через сопричастных к обороту с этой вещью (предметом) уже известных лиц или вновь выявленных очевидцев. Мелким гребнем чеши, и гниды недостоверности обильно осыпят шузы твои. Тем явственнее будут признаки недостоверности, чем на более дольный период отступает время подмены от времени рождения первичного источника. Время неотвратимо меняет нас и всё окрест. Неутешительное само по себе обстоятельство это в данном случае играет нам в плюс. Например, вздумает следак через полгода-год свой документ воссоздать по-новой, а прежних средств не сыскать ему. Потому что Мир сменился: чернила не те, бумага в принтере не та, рука подпись выводит не ту и мыслит он уже не так. Те-та-ту-так. А, кроме того, материалы пухнут объёмом, копии идут вразлёт по инстанциям, перекрёстные ссылки копятся. Ещё не зная о подлоге ты взглянешь на такой документ в ряду других, того же времени и лица-издателя и всяко различия отметишь, то ли по бланкетной форме, то ли по рукописным приметам или расхождениями с ранними копиями и параллельными ссылками. Где-то, а косячок обнаружится. Существует симпатичная практика (дозволенная между прочим Законом – статья 158.1 УПК) восстанавливать материалы дела – документы, утраченные в ходе производства. Документы в их доказательственном значении самым чудесным образом восстанавливают по сохранившимся копиям, а иногда и по памяти. То есть, если оригинал по каким-то причинам профукали мусора, они принимают решение о восстановлении, изыскивают его копию (не обязательно удостоверенную), сами удостоверяют её соответствие и правильность и принимают в работу взамен оригинала на тех же условиях. Во как! Такие нормативные дозволения дают широкий простор «творческой» деятельности нечистым на руку мусорам. Поведаю случай. Следак просрал постановление о назначении экспертизы и добивался его восстановления по копии. А оказалось, что такого постановления и копии его не было изначально. Ситуация правовая сложилась так: Следак «забыл» вынести решение, хотя экспертизу провели, и эксперт в своём заключении заочно сослался на его наличие. Защита заявила о нарушении порядка проведения экспертизы в связи с отсутствием назначающего решения. А следак не растерялся, а следак пяткой бил себя в гудинку перед прокурором, мол, было решение, потерялось оно, но есть копия, позвольте восстановить, за ним не заржавеет. Следак тыкал пальцем в материалы, где действительно не доставало одного листа. Этим листом дела, следуя указанию «Описи документов» являлось постановление. Правда, непонятно было, о каком именно решении шла речь, так как в Описи лишь кратко указывалось – «постановление». Ни названия, ни даты. Как позже выяснилось, в этом месте было постановление, но по решению мелкого процедурного вопроса. Хотя и саму Опись можно было запросто перепечатать. Как бы то ни было, прокурор санкционировал восстановление. Далее следак изготовил муляж требуемого акта, проставил на нём все необходимые реквизиты «задним» числом, изготовил с этого экземпляра обычную светокопию, представил прокурору, осуществил формальное восстановление и пихнул признанной идентичной эту копейку в материалы дела. Всего-то делов, разговоров больше! При наличии такой светокопии и экспертным путём не установить время издания, соответствие письменных данных и печатей, как они могли иметься в оригинале, как не определить и само существование того оригинала ранее в природе. Ну а восстановление «по памяти», когда содержание документа воспроизводится (по сути, с погрешностью) очевидцами документа, обычно самим автором и издателем – это всего лишь элемент судоскотства. Одновременно существует гарантийное правило: копии (светокопии) документов не принимаются к рассмотрению в качестве доказательств в отсутствие оригинала этого документа, без сверения с подлинником, то есть. Соответствие имеющейся копии оригиналу удостоверить вправе только орган (должностное лицо), кто издал документ, или нотариус, а в случае сомнений – экспертиза. Оригинал в любом случае должен существовать в наличии, так как только по нему возможно точно устанавливать действительное содержание, форму, время создания документа, подлинность и принадлежность подписей, печатей, рукописных надписей и оттисков всеразличных. И это разумно. Копии не могут считаться достоверными источниками, источниками сами по себе не являются, а могут служить только подтверждением его наличия и содержания. Проверить достоверность доказательства по копии не возможно. В отсутствие оригинала даже заверенной копии доказательственная цена – грош. Сомнения в достоверности не могут быть устранены без сопоставления с оригиналом этой копии, такие сомнения не преодолимы волевым решением мусоров. Законодательная постанова о возможности восстанавливать документы отчасти приемлема, если бы те документы реинкарнировали по дубликатам. Естественно при выполнении специальных условий: дубликат издаётся одновременно с оригиналом как второй (третий) экземпляр документа со всеми атрибутами последнего и при оговорках, что второй экземпляр приобретает ту же юр. силу доказательства в случае утраты первичного материала. Плюс ко всему - полагаются специальные правила архивирования для таких запасов. Подобие такого дубляжа мы можем наблюдать в процессе предъявления обвинения. Там обвинительное решение изготавливается в двух экземплярах, с расчётом «для стороны защиты». И хотя передаваемый обвиняемому экземпляр именуется «копия», но он имеет почти все достоинства дубликата (одновременность издания, сиюминутность рукописных подписей и текстовок всех участников, совместная сверка содержания). Отсутствует лишь удостоверительная отметка об идентичности. Существующий же ныне порядок восстановления документов по копиям является туфтой и, как показано выше, создаёт нормативный бардак. Главное – сверить представляемую копию не с чем. Твоё заявление и сомнения твои в принадлежности и подлинности подписей, оттисков штампов и печатей, времени издания и подписания, в сохранности и соответствии содержания по копии документа, и вообще, в существовании былом самого этого документа – эти сомнения попросту оказываются неопровержимы. Так как даже экспертным путём нет возможности решить вопрос о соответствии. И, как указано примером, допуск «восстановленных» сведений по копиям документов позволяет мусорам злоупотреблять этими возможностями, подменять и сам процесс получения и использования документальных свидетельств, и подменять сведения по существу. Закон сделал допущение по восстановлению доказательств только в отношении документов. Ослу понятно, что вещдок восстановить не возможно. Ослу может быть и понятно, а мусорам – не очень. Безусловно нет возможности, сами утраченные вещи и предметы они ещё не научились воссоздавать натуральным образом. Но широко практикуется их псевдо-восстановление через воспроизводство производных доказательств – через протоколы осмотров, фототаблицы, показания, сообщения, исследовательские части экспертиз, – где даётся обзор и описание вещдоков. И эти трюки прокатывают сугубо при овечьей безропотности защиты. Приколись. Два разудалых урки, Ромка и Валерик знакомились в урочный час с материалами дела. Их следак был шибко занят, разрываясь в делах, он одновременно с ознакомлением проводил допрос в соседнем кабинете третьего злодея – меня. Оставленные наедине с документами те два кекса решили избавиться от документации порочной и сколько представилось возможным, рвали, пожирали да пожгли как бы не половину бумажек дельных во всей их очаровательной оригинальности. Следак не долго горевал. Ромку и Валерика как полагается избили качественно, а документики по светокопиям восстановили. Следак сам, своей же подписью и посредством волшебного штампа «Прокуратура … Для пакетов №…» удостоверил соответствие. Защита заявила, что представленные копии не равны оригиналам по содержанию, предложенная удостоверенность ничтожна по значению, а предлагаемые к обсуждению новые источники и доказательственные сведения недостоверны. Только при повторном рассмотрении дела скрипучий суд согласился с доводами защиты. Так то ещё бисер. Доходят доходяги до абсурда. В порядке регенерации, пардон, – восстановления мусора не только обновляют документы из числа уже имевшихся в материалах дела, так изловчились рожать новьё в порядке запросов и поступлений со стороны третьих лиц. Требуемый, но порой вовсе не существующий в природе документ искусственно воссоздают через мнимую утрату оригинала (якобы, был такой-то документ, мамой клянусь, но куда-то запропастился) и инсценированное его обнаружение бутафорной копией (ура, нашёлся!). А далее такую «находку» выдают за реальный источник сведений. Но мы должны решить для себя: любые копии документов без их оригиналов, когда нет поруки надёжной об идентичности, – это недостоверные документы. Данная уценка безусловна. Документы должны храниться в материалах дела неотъёмно, то есть в скрепленном с другими материалами и нумерованном состоянии. Специальной упаковки для каждого документа не предусмотрено. Любые производственные манипуляции (изъятия, приобщения, видо- и формоизменения) должны оговариваться. Все, поступающие к следователю извне, материалы подлежат регистрации в специальном журнале учёта. В иных случаях, когда отчётливо не прослеживается движение и судьба материалов, возникает вопрос о недостоверности. Так, если документ был приобщён определённой датой, а в материалах дела отсутствуют какие-либо сведения о его изъятии и передаче в иные инстанции, но из других материалов видно, что в тот же период этот документ оказывался в распоряжении сторонних органов и лиц, кто не вёл на тот момент производство по делу (прокурор, эксперт и т.д.), то впору сомневаться в сохранности документа, а значит, в его достоверности, как источника доказательств. Или же вот: существует некая запись переговоров на аудиокассете изначально, затем нам предъявляют ту же запись (распечатку), но по приложенному к материалам аудиодиску и в отсутствие кассеты, и без всяких достойных оговорок о состоявшемся переносе информации, о процедуре этого переноса (перезаписи) на нынешний носитель. Эти обстоятельства также влекут подозрения в не сохранности, не идентичности, то есть в недостоверности. Когда нам предлагают к осмотру, к исследованию вещи или предметы, но явствует их внешнее отличие от тех параметров, как они приведены описанием при обнаружении и (или) изъятии, при или после передач-получений по инстанциям, нас вновь одолевают сомнения в идентичности таких вещдоков. (Что ж мы такие подозрительные?). Допустим, в качестве изъятой на месте преступления одежды от трупа в протоколе указан серый джемпер; при осмотре и приобщении к делу этот вещдок указан – «синяя кофта», а при непосредственном ознакомлении мы наблюдаем невнятно тёмного цвета свитер. Ещё допустим, что опера указали в Акте об изъятии порошкообразное вещество светло-розового цвета; эксперт сообщает о поступлении на исследование к нему «вещества в виде комочков бежевого цвета весом 1,5 грамма», а при последующем после экспертизы осмотре с участием понятых ссылки даются на «белый порошок» и также весом 1,5 грамма. Достоверны вещдоки? Материалы и собственный глаз отмечают различия в цвете и состоянии одёжки и вещества. В первом случае можно утверждать о несовпадении предмета одежды. Во втором… В ходе экспертиз какая-то часть материала пускается в расход и исследуемое вещество не может сохранить вес. Любые, не объяснённые документально и не оправданные издержками производства признаки изменений по внешним характеристикам вещественных объектов – это прямой повод подозревать и утвердиться во мнении о недостоверности таких источников. Но для выводов об этом принимаются во внимание только явные контрасты. Не утруждай себя придирками к объективно малозначимым разногласицам в отношениях и восприятии. Разные наблюдатели при пограничных свойствах объекта действительно могут по-разному его характеризовать, фактически подразумевая одно (рубашка – сорочка / светло-коричневый – тёмно-жёлтый / след – отпечаток…). Так же не имеет решающего значения, если один из наблюдателей упустит какую-то мелкую подробность (деталь) в отличии от другого. Если, конечно, эта «мелочь» не является ключевой. Так, отсутствие пуговки на краденой куртке не влияет на выяснение обстоятельств хищения, а тот же недостаток на одежде жертвы изнасилования вполне влияет на установление факта насилия. Поэтому, в первом случае осмотр не акцентировался на целостности застёжек, и разница в описании такой детальки сама по себе – не весть какой повод сомневаться в источнике. Сохранность и неприкосновенность вещдоков – относительные условности постольку, поскольку это позволяется объективными обстоятельствами и неизбежным процедурным обращением к этим вещам и предметам. Обеспечиваются эти условия комплексом мер: подконтрольное нахождение в установленном месте и состоянии; строгий учёт; регистрация; персональная ответственность должностных лиц (а иногда и физических лиц, если вещ передаётся на ответственное хранение). Для негабаритных вещей обязательны упаковка, пломбирование и опечатывание. Что на деле? Отсутствие жёсткого организационного контроля независимыми субъектами позволяет мусорам свободно манипулировать «грузами», преодолевать формальные требования о сохранности и неприступности. В том числе с целью подлога и фальсификации. В Законе нет чётких регламентаций по порядку сбережения. Запущенные в тему всякие там сранные Инструкции, Положения и Приказы недостатков нормативных не восполняют, Законами не являются, ответственности за их неисполнение реальной не влекут и носят самостраховочный характер. Фактически, должного пригляда за шмутьём и прочим хламом нет, а весь охранный процесс отдан на откуп, положен на совесть тех мусоров, у кого материалы находятся в производстве. Но в отсутствие совести, какой спрос? И яркая примета и стимулятор безответственности: передача материалов дела с вещдоками от одного мусора другому не сопровождается составлением Акта приёма-передачи (передал – принял), как это свойственно для любого хозяйственного и ответственного оборота вещей между людьми и их организациями. Или мусора – не люди, или мусарни – не людские организации? А давай-ка, курсант, недолгий экскурс совершим в кабинет следака, подглядим через замочную скважину (ай, как не красиво!) за работой одного честного такого. Живо напяливай свои бантики-колготки, вечереет, шевели батонами… Да не ссы ты, то всё одно, что за тёлками в бане подглядывать. Зырь, во – обнажёнка. Только в скрытости своей можно естество других увидеть, как чел в интиме своём релаксирует: ест казюльки, чешет промежность и пакостит материалы. Но нам любопытна возня подсуконная – как он дело копытит. Следак рулит делом. Именно к нему, напрямую в руки или через канцелярию и руководство, поступают документы и прочая материалка, имеющие отношение к делу. Следак эти материалы попервой никак не регистрирует, а собирает в один котёл. Для такой оттяжки есть у него оправдания: вначале нужно ещё установить относимость и значимость для дела поступившего материала и решить о приобщении. А разве обязан он во всяком случае приобщать каждое поступление такое. Вовсе нет. В этом и его право и его обязанность, но обязанность при первоочередной свободе оценки значимости и отношения к существу дела. Тем более редкая тварь, передавая следаку материал, ходатайствует о его приобщении. А нет просьбы (требования) о приобщении – следак волен сам решить о судьбе приобретения. И в таком свете, как это не странно, даже полученные самим следаком показания и изъятые в ходе обыска вещички не обязательно, что и будут к делу приобщены. Нет, он, конечно, некоторый учёт материалам ведёт, составляя Опись документов. Но такой список имеет временный, промежуточный характер – этакая памятка самому следаку, путеводитель для любопытных прокурора и нач.следств.отдела, сведение о комплектности при временной передаче дела другому следаку. Во всяком случае и когда угодно эта Опись может быть пересоставлена без сохранения прежних изданий, и историю изменения объёма дела нам не составить. Формирование же материалов строго упорядоченным сводом станет безусловной необходимостью только по окончанию расследования – окончанию производства по делу данным следаком. Таким образом, когда ему заблагорассудится, но край – по окончанию следствия, и собственным усмотрением и выбором об объёме включений в общую совокупность материалов того или иного источника, наш следак шьёт «делюгу». Он сам решает об очерёдности листов и нумерует их, прошивает материалы и сгребает их в тома, составляет описи и реестры, своей подписью заверяет поступления и перечни. Не имея собственной должностной печати, следак пакует вещдоки, лепит на них пломбы со штампами и, опять же, своей рукой делает на бирках пояснения с подписью. И, блин, никакого внешнего контроля над всеми этими движухами. Видишь, он только своим рылом ворочает эту свалку. Как тут ему не поддаться соблазну и не смошенничать к своей выгоде? Ты бы устоял? То-то (Кутуньо). А следаку слепо доверяют, он сам себе контролёр, ревизор, демон непорочности, прелестный честнок. Ну и что мусору за проблема в случае необходимости те материальчики расшить, тиснуть любую бумазель, отдать её на сторону, переиздать или избавиться от неё, пересоставив опись, заново прошив, присвоив страницам новые номера, навесив пломб и подписей? Два пальца об асфальт. Ту же нумерацию листов следак осуществляет черновым образом – карандашиком грифельным, подчищая цифры вновь и вновь. Это мы сейчас через скважину воочию усекли, а без соглядатайства, попробуй подлови его, когда формальные признаки неприкосновенности все присутствуют. Что позволяет в некоторых случаях дело переформировывать целиком и бесследно. Оперативно-следственные дельцы поднаторели в приёмах взлома упаковок и пломб, зачастую уже на момент запаковки вещдоков оставляют пути для внештатных проникновений. И в этом сложно их изобличать. Там, где Кио и Копперфильд учились – мусора преподавали. Упаковка с пломбами по виду целки, подписи со штампами на местах, а сами вещдоки перетяпаны. Вот за что я люблю Россию: только на этих широтах могут сожрать консерву, не вскрывая жестянки, и горазды маляву пробить через конверт. Мусора, конечно, рискуют. Кроме навыков они полагаются на пофигизм судов и адвокатов, слепоту и глупость обвиняемых, потворство от руководства и союзных племён. Все упаковочные процедуры, пусть и поверхностно, кратко, но сообщаются в каждом документе о проведении следственного действия, исследованием которого явился вещдок. Сопоставляя между собой документальные данные о состоянии упаковки, пломбирования и самого вещдока с тем состоянием, как это узреешь при непосредственном обзоре, можешь обнаружить признаки нарушения сохранности вещдока, целостности упаковки, несанкционированного пользования материалом. Как в игре «найди десять отличий». Но может сложиться и другая ситуация. Ранее опломбированный при следственном действии (№1) вещдок являлся предметом исследования действия №2, а в протоколе (№2) нет описания вскрытия упаковки и нового пакования. При этом ты не был участником того сл.действия, не наблюдал процессы, а значит, не можешь прибегнуть к фантазиям и запулить подробности надругательств над материалом. Что ж, если из последующего (№3) документа, где дано описание упаковки с вещдоком, будет следовать такое же состояние, как по документам о действии №1, как и в случае, если описания по действиям №1 и №3 будут различны, ты можешь утверждать о подлогах в обеих вариантах. Любые твои истории окажутся неопровержимы, если они связаны с доводом, что по окончании действия №2 вещдок не был упакован вообще, а было это сделано позднее и при непонятных обстоятельствах. Вернёмся к нашим баранам, вернее к следаку за замочной скважиной. Он сейчас наглядным примером увлечён делом твоим о незаконном обороте наркосредств. Следак изъял подозрительное вещество и указал в протоколе: «… Из левого кармана брюк гражданина К. извлечён пакет. Пакет представляет собой целлофановый фрагмент упаковки от сигаретной пачки, свёрнут трубочкой и перемотан чёрной нитью по всей длине сворачивания. При разворачивании внутри пакета обнаружено порошкообразное вещество белого цвета. После осмотра вещество в обратной последовательности упаковано и перевязано. Данный объект помещён в бумажный пакет, край которого скреплён бумажной пломбой с оттиском печати «Для пакетов», подписями следователя и понятых». Следующим действием изъятое вещество следак направил на экспертное исследование. Эксперт со своей стороны в Заключении привёл описание поступившего к нему материала так: «… Бумажный тёмный конверт по линии клапана имеет бумажную пломбу с тремя подписями, исполненными синим красителем. С обратной стороны конверта имеется этикетка с надписью «вещественное доказательство – героин, изъятое в ходе ОРМ 20.02.2010г.». Конверт скреплен клейкой лентой типа «скотч». На время осмотра видимых повреждений на упаковке не наблюдается. Внутри конверта находится целлофановый свёрток – свёрнутый рулоном и стянутый жгутом пакет размером 4х3 см. с пластиковым зажимом на торце. При вскрытии последнего обнаружено порошкообразное вещество светло-розового цвета». Не учитываем характеристики вещдока и упаковки по последующему их осмотру, который должен проводиться после экспертизы. Не принимаем во внимание результаты собственных наблюдений этих же объектов, когда б такой обзор не состоялся. Сейчас нам достаточно сличить те два уже состоявшихся описания. По этим ревизиям мы обнаруживаем резкие отличия. Для удобства и чёткости предлагаю сопоставить эти данные в виде сравнительной таблички. Данные по изъятию Данные по экспертизе «слюда» от сигаретной пачки целлофановый пакетик с клапаном чёрная нить жгут (т. е. резинка канцелярская) пакет конверт нет этикетка с наименованием содержания нет стяжка «скотчем» бумажная пломба с печатью нет белое вещество светло-розовое вещество В качестве дополнительных комментариев заметим: То обстоятельство, что эксперт не наблюдает видимых повреждений на упаковке – это не гарантия того, что повреждений нет. Этим только констатирует он факт отрицательного, безрезультативного своего действия, которое могло произойти и по причинам, не связанным с наличием или отсутствием повреждений. Эксперт мог просто-напросто бездействовать – не проводить наблюдений намеренно по ленности своей либо по просьбе мусоров, или мог забыть это сделать, или имелись у него препятствия к такому вниманию, например, из-за хилого зрения либо не освещённости рабочего помещения. Но можно и согласиться с версией эксперта в пользу именно отсутствия повреждений. Действительно, внешняя и внутренняя упаковки при двух осмотрах отличаются, они разные. Упаковки изменились, вернее их подменили, и вторые такие (представленные эксперту) сами по себе оригинальны, правда – не вскрывались. Из всего напрашивается вывод, что в период времени после изъятия до передачи эксперту имел место не санкционированный доступ к вещдоку через вскрытие и смену упаковок. В подтверждение этому – разница в цвете вещества. Плюс ко всему иные противоречия. На каком это основании следак наименовал изъятое вещество «героином» (на этикетке)? Согласно Протоколу изъятия, вещество изымалось следователем, а значит – в ходе следственного действия. Так? Но следуя пояснениям с той же этикетки (как это представлено эксперту), вещество изъято в ходе ОРМ, то есть в результате оперативно-розыскного мероприятия. ОРМ входит в функции ментов, не является следственным действием мусоров. Другая мелочь – осмотром одежды задержанного К. установлено, что его брюки не имели карманов. Стало быть повод весомый имеешь заявить о недостоверности источника. Не устаю поражаться распистяйству многих тысяч обвиняемых и их защитников, кто пренебрегает возможностью лично и во всех подробностях ознакомиться с вещдоками. Ведь только контроль со стороны защиты и позволяет в некоторой степени придавить мусоров рыжий хвост. Именно при непосредственном обзоре есть шанс обнаружить подлог и противоречия. В половине случаев вначале по самим вещдокам выяснишь подвох с дальнейшим его уяснением по соответствующим письменным сведениям, в других – наоборот, подозрения возникнут при анализе документов, информацию по которым ты можешь спроецировать на вещдоки с упаковками в ходе прямого осмотра. Точно тебе говорю, по всем бумагам пробьёшь – всё говорит о целостности упаковок, а при личном контакте с объектом вдруг объявятся надрывы по швам или полная подмена упаковки, или сам, «нечаянно» и украдкой повредишь упаковку (зря ли ноготок точенный отрастил на мизинце?). Есть причина возмутиться не сохранностью. Верно толкую тебе, изловчится твой следак, отпаяет да вновь присобачит пломбу с подписями и штампом, а ты зёнки протрёшь и увидишь, ах шельма, – края-то у бирки залуплены, клейковина в сторону от бирки съехала, след прежней порции пломбира в другом месте со сдвигом. Или сам, как полагается – нечаянно, украдкой раздербанишь пломбу. Копнёшь документы затем: в осмотрах участвовали понятые, вещдок передавался эксперту… ба-а, а подписи понятых на пломбе не идентичны их визам по протоколу осмотра, и эксперт никоим образом не удостоверил своё последнее пакование. В другой раз имеешь дело с аудиоматериалом. В качестве изъятого и приобщённого фигурирует диск одного производителя с записью переговоров на нём, но в результате личного осмотра ты выясняешь, что к делу подшит конверт с диском, изготовленным другим субъектом, и сам конверт не запечатан чавой-то. Самое время скандалить о посягательствах на святой источник. Вещественное доказательство впервые, традиционно после настойчивой просьбы твоей, тебе предоставят к ознакомлению по окончанию расследования. Обрати внимание: следак при тебе вспарывает упаковки (после твоего осмотра этих упаковок), ты осмотрел вещдок, а далее, после окончания процедуры ознакомления… следак или уносит весь этот хлам в распакованном виде или нагло лепит все пломбы на прежние места дислоцирования. В любом случае, когда на судебной стадии по твоему очередному требованию или заданным в порядком осмотра ты уделишь внимание тому же вещдоку, то упаковки окажутся во вскрытом состоянии или запечатанными, как будто следак при тебе и не вскрывал таковые. При этом в Протоколе ознакомления с материалами дела нет ни слова о состоявшейся ранее распаковке, о новом опечатывании или оставлении в открытом состоянии, о причинах и процедурных моментах этого. В таком случае все манипуляции оказываются де-факто произвольными, так как не зафиксированы документально. Да и при остром желании удостоверить новое опечатывание попросту некому, так, чтобы этот процесс соответствовал правилам УПК: понятые уже не могут быть привлечены к участию – следствие-то завершено(!). Очередной повод разыграть карту мухлежа с вещдоками, заявит суду о признаках внепроцессуального взлома и не сохранности важных улик. В первом варианте, когда после твоего ознакомления следак оставил вещдок во вскрытом виде и таким состоянием его передал суду – имеем нарушение общих требований о сохранности в опечатанном виде. Второй вариант, когда следак самостоятельно восстановил целку по упаковке, – это состояние, в условиях отсутствия документальных оговорок, ты оскверняешь протокольным свидетельством состоявшегося осмотра. И в этом явное нарушение сохранности. Палка о двух концах. Хватай её за любой, можно и за оба, только сухожилки на руках не порви. Б. Черёд настал обсудить достоверность самих сведений. Вспомним оценочные параметры (критерии) достоверности. Доказательство достоверно, если оно: реалистично, однозначно, основательно по источнику, категорично. Соответственно признаками недостоверности будут: нереальность, двусмысленность, противоречивость, опора на слухи или догадки, предположительность. Б.1. Реалистичность или нереальность сведений, как уже сказано устанавливается обыкновенным восприятием. Весь опыт жизни человека в обществе и природно, его знания о натуральных и технических возможностях любых процессов и явлений, общая известность и допустимость способностей, различных качеств, состояний, признаков живой и «мёртвой» материи, включая бытийность существ, – эти знания, сами по себе дают возможность оценивать информацию и ответить на вопрос: могло такое быть или такого быть не может «ни в жизь». Речь идёт только об очевидных фактах, оспаривать которые неразумно в силу их общей признанности и естества. И речь идёт о неочевидностях, которые не вяжутся с реалиями мира и не находят подтверждения даже опытным, экспериментальным путём. Нереальными будут сведения об оживлённых, разумных действиях со стороны предметов и вещей, как, например, о полётах камня по ломанной траектории вслед уворачивающейся цели; о действиях людей за пределами физических возможностей организма, как, например, испускание высоковольтных разрядов руками; о противоречащих законам природы процессах, как, например, восход Солнца на Западе; о технических характеристиках рукотворных объектов за гранью прогресса, как, например, самостроящийся дом и тому иже с ними чертовщинки. Подобные явления в народе именуют чудесами. Однако информация о фактах «на грани возможностей», хотя и возбуждает чувство нереальности, но подлежит уже самостоятельному доказыванию или опровержению. Например, многие достижения человека фиксируются так называемыми «рекордами». Всем известно, что без соответствующей физ.подготовки, таланта и мастерства обычный чел не пробежит 100-метровку быстрее 10 секунд. А вот свидетель – бабуся – божий одуванчик, лет 70-ти утверждает, что пёхом догнала твой движущийся автомобиль, на бегу луканулась в боковое стекло и запасла АКМ на заднем сиденье. Также установлено, что авто шёл в потоке со скоростью около 40 км/час. А иные показания бабки описывают твой облик, внутренний интерьер салона в точно совпадающих подробностях, которые неочевидцу не могли быть доступны. Кроме того у старушенции этой не имелось другой возможности наблюдать все это, так как ты на своём корыте единожды пересёк транзитом тот задрипанный городишко. Тогда, чтобы верить показаниям о наличии оружия, надо бы верить и тому, что наша бабуська развила скорость быстрее 40 км/час, а значит, 100 метровку рванула живее даже чем за 10 секунд. При наличии только одного заявления о скоростных способностях можно бы смело утверждать о их нереальности. Очевидная нереальность сообщения складывается из очевидных фактов (не требующих доказывания) того, что, хотя и известны физические способности крайне малого числа стайеров преодолевать стометровки быстрее 10 секунд, но по отношению к пожилому «обычному» человеку такие способности немыслимы, истории такие факты не известны и разумом они не принимаются. Но отвергая ввиду нереальности указанные беговые показатели, должны последовательно отклоняться и сведения от того же свидетеля о ставших ему известными фактах (интерьер, оружие, люд). А ведь эти данные (кроме Калаша) полностью подтверждаются иными доказательствами, и бабке нашей неоткуда было узнать таковые подробности за гранью собственных наблюдений в другие времена. Так? И если давать отставку всему ею виденному, то необходимы достойные основания-опровержения. Которых нет в распоряжении исследователя, кроме тупого объявления «этого не было, так как этого не может быть никогда». В то же время необходимо установить и причину неправды такой: заблуждается, привиделось, врёт. Хотя и такие выводы не обоснованы, так как опровергаются доказательствами об обратном. Противоречия. Вот – пограничный случай реальности. Можно бы для развенчания сомнений провести следственный эксперимент: пущай бабуля наглядно повторит свои возможности. Или убедительно объяснит свой подвиг. А если не повторит, не объяснит… Да только не возможен сам такой эксперимент, так как присутствует явная угроза для здоровью пожилого человека. Воистину – неразрешимый казус. Пример. Обвиняемый заявил суду показаниями, что не топил потерпевшего вывозом его к глубинным акваториям залива, а лишь по морде ему разочек вдарил. Не сильно. Потерпевший же, видимо струхнув, ломанулся прочь. И деранул он бегом, прям поверх водной глади заливчика в сторону турецких берегов. Пробежав таким маршем шагов полста, то ли духу не хватило, – так и рухнул под воду без лишних бултыханий. С тем и утоп, родимый, нечаянно. Ещё, тот обвиняемый клялся Его (Не)Чести, что не брешет в сказанном. Нормальным разумением такие сведения полагается «отшить» ввиду их нереальности. Всяк понимает, что человек не может пёхом передвигаться по воде, как по суше без подручных средств. Суду бы не принять такие показания правдой. Но тогда нужно отрицать и доводы защиты в пользу всё же реальности происшедшего. Обвиняемый – зараза такая – ссылается на исторические факты, имеющие прецедентное значение, которые установлены в ходе рассмотрения уголовного в отношении подданного Назареи некоего Иисуса Христа. В том деле свидетель Матвей дал под присягой показания, что его лепший кореш Джошуа пешим ходом передвигался поверхностью морской (дело об Иисусе, том 14, л.д. 25-26). Тот же факт в заседании подтвердили ещё десять заслуживающих доверия свидетеля, включая свидетеля обвинения – Иуду. Отрицая данные способности и возможности через официальные оценочные выводы, судом будут поставлены под сомнение ранее установленные факты, обладающие силой преюдиции. Подобное решение суда не встретит восторга многих миллионов фанатов христианства, будут оскорблены чувства верующих, которые, как известно, очень обидчивы и им дай только повод оскорбинки покушать. При таком раскладе судья рискует взойти на священный костёр инквизиции. Бля буду, спалят кощунца прямо во дворе. Ну, а в обратном случае, соглашаясь с водными гульками потерпевшего, последующие суды, включая разбирательство текущего дела об утоплении, вынуждены будут слепо верить правдоподобности таких же фактов и обстоятельств. Тем более, что известны и другие случаи неординарных способностей людских, которые к настоящему времени избавлены от ярлыков «чудо». В избытке чувств и эмоций отдельные субъекты перемахивают высокие заборы с колючкой, вызнают на расстоянии о недоступных прямому созерцанию событиях. Я, бля буду, сам очевидец, как чел при встрече с медведем сиганул в порыве побега по глади озера на несколько шагов проч. Конечно, от «сказочных» сведений можно отвернуться. Но среди правил оценки сидит занозой и такое, что, если суд отвергает какое-либо из доказательств, он должен представить этому мотивы (статья 307 УПК). Мотивировка не может сама по себе быть голословной, а должна сопровождаться фактическими данными. Значит приводимым показаниям, даже «странным» по существу, должны быть, в случае отмашки от них, противопоставлены контр-доказательства и убедительные доводы. Зашибись, когда в распоряжении есть прямые опровержения и на них можно опереться. А когда нет? В любом случае суд должен следовать ПН, если «странные» показания являются защитными (куда деваться!), а подобные доказательства в пользу обвинения суд должен отвергнуть, если нет убедительных подтверждений представляемым фактам. По некоторым уголовным делам всплывают такого рода подозрительные доказательства, отступающие от реальности. Часть таких доказательств исключается вследствие их заведомой ошибочности (описки, оговорки, опечатки, неверное восприятие и фиксация, болезненная психика и искажённое сознание), когда сам источник информации отказывается от подобных свидетельств, сторона – заявитель доказательства исключает доказательство из собственной базы или оно признаётся недостоверным. Другая часть вычленяется через опровержение анти-доказательствами. По третьей части сведений произойти может их самоизъятие, когда не находиться опровержений, но отказ заявителя вынужден и формален. Речь идёт о случаях, когда источник, хотя и не расстаётся со своим убеждением в правоте, но прекращает использовать информацию под давлением собственного понимания а-реальности сведений для восприятия окружающими, рационально ориентируясь на грядущее мнение о твёрдом недоверии, в том числе, и к другой информации от него же на фоне «странностей». Отказ идёт как по самосознанию, так и по настоянию соратников. В любом случае, когда сведения подвергаются сомнениям из-за их нереальности, когда правдоподобность фактов и обстоятельств по данным сведениям спорна, и для таких случаев безмотивный отказ недопустим. Стало быть, не исключается применение эксперимента с целью проверки, подтверждения или опровержения информации. Если, конечно, такой эксперимент вообще может быть осуществлён доступными средствами и способами. Например, свидетель заявил, что услышал через бетонную стену не только крик, но и содержание этого вопля в форме угрозы. Это утверждение не трудно проверить, создав условия, близкие к той же обстановке и с участием тех же лиц. Эксперимент даст ответ: могло такое быть или не могло, а значит, заслуживает информация доверия или нет. Однако сами «моглы-не моглы» - всего лишь предположение. Доказывание же требует определённого Было или Не Было (да-нет, свой-чужой) в категоричной форме одного из двух. Отсюда следует, что установление реальности факта или обстоятельства, при всей необходимости этого, является предварительной оценкой, так как само по себе окончательных выводов не даёт, но лишь предвосхищает дальнейший анализ сведений в качестве допущения к их углублённому обсуждению. Б. 2. Далее потрошим сведения по другим оценочным критериям, как их выше перечислил, в любом их порядке и последовательности. Я же буду придерживаться привычного мне порядка. Перехожу к оценке на однозначность – двусмысленность. Получена информация, которая заявлена в процесс в доказательственном значении в пользу позиции одной из сторон. Сделать определённые выводы на основе этой информации по доказываемым (или опровергаемым) с её помощью обстоятельствам ты, как и любой другой оценщик, можешь осмыслив эту информацию и поняв эту информацию в некотором доступном пониманию значении. А такое понимание в отношении одной и той же информации у разных людей, естественно и в силу субъективного восприятия, может разниться. Всякий по-своему может понять словообразы, и это понимание не всегда совпадает с понимайкой соседа. И даже если информация сопровождена комментариями другого спорщика-оценщика о его конкретизированном понимании, ты можешь иметь другое, отличное мнение о сути сведений, ты вправе быть уверенным в правильности своего понимания и придерживаться такой трактовки. Знаем мы: любая информация от окружающего мира, несмотря на множественность исходного формата (зримый образ, запах, тактильное ощущение, вкус), применительно к доказательствам материализуется только двумя формами, принятыми для сохранения и пользования: видеообразы и речь. Визуальные картинки пока оставим в покое. Что касается речевой информации, она состоит из слов, фраз, предложений, и все эти составляющие могут восприниматься в разном значении. Понимаем мы: истинное значение речевой информации известно только первоисточнику. Все остальные потребители могут воспринимать её неверно и, соответственно, делать по ней не правильные выводы и заключения. Что частенько и происходит. Значит, мы должны всякий раз сверять, уточнять содержание информации по источнику с тем, какие выводы по ней напросились по-первой и ответить на вопросы: а соответствуют ли наше понимание (или понимание других) реальному смыслу сообщению, и есть ли повод сомневаться в правильности нашего восприятия; а какое ещё значение может иметь та же самая информация при ином понимании использованных в ней понятий? Такая ситуация предсказуема, если мы обнаруживаем в информации неоднозначные понятия и определяем причину неправильного их понимания из-за некорректного их применения самим источником или передатчиком мысли. А в отсутствие возможности обратиться за разъяснениями к источнику сведений и имея своё понимание, вправе свою точку зрения в этом считать истинной, пока нас в этом не разубедят. Свою позицию об ином толковании информации мы противопоставляем мнению противостоящей стороны в споре, ставим под сомнение их выводы, если они несут нашему положению угрозу, добиваемся опровержений и принятия за основу нашего понимания, как единственно отражающему действительные смысл и значение. Одно неверно понятое слово, знак препинания, логика фразы, зачастую может повлечь искажённое применение доказательства, состоящего из данной информационной единицы. Классический пример: «Казнить(,) нельзя(,) помиловать». Оттого, где будет проставлен в этом выражении акцент, зависит и смысл всего высказывания. Допустим, свидетель привёл в показаниях подобную фразу со слов обвиняемого, следак занёс это высказывание в протокол, но знак препинания не проставил, а выводы делает в сторону негативного понимания сказанного. Отчего же? Оспорим такое мнение. Но в большинстве случаев пересмыслица не плавает открыто на поверхности и разночтения выявляются не первым взглядом, а через дополнительные рассуждения. Особенно при направленной придирчивости. Чёрт… Ты что-нибудь просёк из этой жеванины? И я не очень. А предупреждал: тот из меня ещё препод. Пройдёмте, курсант, в примерочную. Пример 1. Федя обвинён в смертельном причинении тяжкого вреда здоровью Серёжи. Прекрасно! Преступление (по версии обвинения) совершено группой из двух человек, а виновность Федькина определена по показаниям сообвиняемого Митьки. Замечательно! Вот эти показания: «Мы с Федей приехали к квартире, где жил Сергей. Он был дома, собрался и мы поехали на автомашине Феди на коттедж. Сергей стал оправдываться, что деньги он не брал и не мог этого сделать, так как в тот день работал в Бежецке. Мы стали ругаться и подрались. После удара чайником Сергей упал. Я видел, что на затылке у него пошла кровь. Потом позвонили его брату и всё рассказали». А вот у защиты другие соображения по смыслу сказанного. По данным сведениям неоднозначно воспринимаются слова и фразы о множестве лиц «мы, приехали, поехали, подрались, позвонили». Из сообщения не ясно, кто другой (другие), кроме Митьки, участвовал(и) в действиях. Нет прямого указания именно на Федю. Непонятно, кто «поехал на коттедж»: вся эта троица, включая Федю; Митька с Сергеем, но без Феди, хотя и на машине последнего; или же действовали сообвиняемый с третьими лицами – без Феди и даже без Сергея. Фраза «ударил чайником» говорит об одном действии со стороны какого-то одного, не понятно, какого лица. И вовсе не обязательно, что удар наносился по Сергею. Открыт вопрос по показаниям: а наносились ли другие удары и почему в этом действии обвиняют Федю? Кроме того: драка и удар чайником где происходили – в машине по ходу движения?... И в том же духе. То есть, Федькина защита вполне может опровергать выводы обвинения о преступных действиях Феди и о самом событии преступления, по-своему определяя смысл и значение таких показаний. Пример 2. Протокол осмотра трупа: «… Зубы все. Часть коренных зубов на металлических штифтах». А по этой информации, знаешь ли, идентифицировали труп с конкретной, предположительно погибшей личностью, следуя параметрам зубного аппарата по стоматологической карте. Вообще зашибись! Но мы имеем своё понимание. Сведения-то эти по существу двусмысленны. Что значит: «зубы все». Все целы, все на местах, все отсутствуют, все белые…? Слово «часть» может пониматься и как часть от общего числа зубов, и частями (фрагментами) самих зубов – верхняя, нижняя, боковая части. В таком случае защита оспорит выводы обвинения о соответствии трупа и, якобы, погибшего потерпевшего. Пример 3. Заключение эксперта: «… Экспертиза начата 10 августа 2005 года. Экспертиза закончена 15 ноября 2005 года… Выводы: … Смерть наступила не менее, чем за 1 месяц до момента исследования трупа… Каких-либо переломов костей скелета не обнаружено…». Мусора из этого вывели, что смерть причинена до 10 июля 2005 года, и исключили версию ударно-телесного насилия из-за отсутствия костоломных признаков. С куя ли? Выводы эксперта неоднозначны и допускают иные обстоятельства смерти. Понятия «момент исследования» и «не обнаружено» в канве других данных по экспертизе не позволяют вести отсчёт от конкретной временной величины, в том числе от предела «до 10 августа», не позволяют решать о характере прижизненного насилия. По данным этой Экспертизы не определиться в вопросе, что считать моментом исследования: дату начала исследований; время окончания исследований или любой «момент» промеж этих двух столбов. При том что «моментальные» границы значительно разведены (август – ноябрь). И ты вправе понимать точкой отсчёта, например, время окончания экспертных исследований – 15 ноября. Тогда, минус заявленный месяц от середины ноября, выйдет серединка октября, то есть смерть наступила в ходе исследований (и шо, дохтер зарезал?). А формулировка «не обнаружено» вовсе не означает, что переломов костей не имелось, тем более это не позволят отрицать телесные воздействия значительной силы на пострадавшего. Эксперт такие переломы мог не увидеть, мог их проигнорировать, не выискивать без указания причин не результативности, да и сами кости от мощных ударов в корпус не обязательно, что и ломкаются (кости целы, а селезня отбита). Аналогично и с визуальной информацией. То, что увидел и запечатлел памятью или фото,-видео картинкой следак или свидетель, твоим видением может обнаружить другую детализацию. Да, в некоторых случаях только экспертным путём выясняют характер следов, например, на ткани (кровь или краситель; разрыв или порез), предметность объекта (оружие или муляж; корчи от боли или симуляция; электропровод или бельевое веретено). Но экспертизы не всякий раз проводят, считая предметность и качества очевидными или же вследствие недоступности объекта для непосредственного его изучения. Всегда есть место ошибкам, погрешностям в визуальной идентификации намётанным глазом мусоров, есть место и намеренным искажениям и измышлениям зрительных данных. Значит, выводы их можно оспорить и двинуть свою версию. Допустим, ссылками на данные видеонаблюдения обвинители утверждают, что подозреваемый передвигался крадучись. А у тебя доводы, что ноги больные, потому и походка с такими особенностями острожной ходьбы. Допустим, терпилица настаивает, что ты держал рукой в кармане предмет, по очертаниям смахивающим на пистолет, и это угрожающе действовало на неё. А ты прёшь со своими доводами: нет, просто член на неё встал, пытался через карман обломать эрекшн, да и шмонать хату в возбужденном состоянии не ловко. Вот протокол осмотра, в котором дано описание лежащего на полу свежего трупа. А вот фототаблица с картинкой этого трупа. Но ни следак, ни криминалист не дают комментариев ракурса съёмок – с какой позиции вести обзор данного изображения. Ты меняешь угол зрения, повершув фотку на 90° по часовой. И, если нет рядом с изображённым телом крупных, определяющих приземлённость объектов, то оказывается, что тело видится вертикально-стоящим, в прислонённом к стене положении. Из картинки не следует, что фотомодель мертва; а то, что глаза закрыты – так зажмурился от фотовспышки… или спит… стоя. А быть может это чучело браконьера из охотничьего клуба местного? Тогда есть повод оспорить письменные данные по осмотру, поставить под сомнение их объективность. Ныне-то – не то, что давеча: не только мусора, но и рядовое быдло оснащены всякими видеорегистраторами и средствами звукозаписи. При такой оснащённости и доказательственные базы обогащаются аудио-видео материалом. Запись осуществляется в «полевых условиях», без сценариев, спец.подготовки, не профессионалами, не редко низкокачественной техникой и без соответствующей программной поддержки. Оттого изображения и звуковые данные местами имеют невнятный характер, и то, как изображения, речь или иные фоновые вибрации отражаются сведениями в протоколах и распечатках, может не совпадать с реальным видеорядом и содержанием звуковых сотрясений. Эй, ты ведь не будешь слепо доверять таким производным сведениям, например, по текстовым распечаткам переговоров, – тебе подавай оригинал звуковой дорожки. И в ходе прослушивания вдруг оказывается: слова, интонации и прочее слышатся другим содержанием, не прослушиваются вообще или можно их понять иначе. Или реально различаемые слова-фразы следователь посчитал неясными и заменил их в Распечатке многоточием. А от этого исказился смысл исходной речи. Или, наоборот, подменил слово, чьё-то чавканье «за кадром» переиначил чётким слогом. Значит, ты можешь, следуя своим низменным интересам, настаивать на правильности своего восприятия в результате прослушивания (просмотра) оригиналов или требовать исключения из обсуждения спорных, не разрешимых моментов. Короче, прочь стеснения, слышь и видь своё, а к остальным мнениям с претензией: мол, граждане, вы в глазки и ушки долбитесь. Таким образом, выяснив по вредной тебе информации неоднозначность (двусмысленность), оценив её такой, и в зависимости от своих целей и задач, ты вправе добиваться переоценки полученных и уже оцененных мусорами по-своему сведений. При этом тебе незачем потворствовать каким-либо дополнительным выяснениям и разъяснениям. Нет тебе в том забот и выгоды. А достаточно будет указаний о недостоверности сведений всего лишь ввиду их неоднозначности, не позволяющей точно устанавливать обстоятельства по делу. Основание: неоднозначность информации влечёт неоднозначность выводов по ней, когда выбор понимания информации осуществляется сугубо прихотью мусорского оценщика; иное, не принимаемое во внимание содержание сведений, а, значит, их смысл и значение потенциально сохраняют свою доказательственную силу, остаются не опровергнуты и угнетают достоверность первичных оценки и выводов. Б. 3.Противоречивость. В пробирке два разшёрстных доказательства поселилось: Показания потерпевшего: «… В ответ на моё возмущение приятель Андрея рявкнул мне «завали е…ло, гнида, а то я сам сейчас тебе его завалю», и едва я заявил в категорической форме, что не стану никаких е…л заваливать, этот парень ударом в лицо опрокинул меня на землю. После чего они обшарили спешно мои карманы и побежали в сторону котельной». Акт медицинского освидетельствования: «… ушибленная рана в области скулы; с рассечением надбровных дуг и четыре ушибленные раны на грудной поверхности… причинены в одно время твёрдым тупым предметом…». То, что в данных свидетельствах ударный «прибор» терпилой прямо назван кулаком, а по Акту – тупым предметом не являет противоречие между сведениями об орудии причинении. Хотя кулак и не корректно относить к «предмету» – то есть, неодушевлённому предмету, не совсем тупа и тверда поверхность кулака. Перед нами не более, чем обобщающее фразеологическое клише, какие традиционно и профессионально используют коновалы для обозначения характеристик и свойств. А вот различия по сведениям о количестве ударных воздействий – в этом имеется противоречие. Потерпевший сообщает только об одной зуботычине, медики же о множестве повреждений различной локализации. И именно на основании медицинских выводов мусора заключают об избиении – бо?льшей агрессивности нападавшего, совокупной тяжести покушения на здоровье потерпевшего. Противоречивость выражается таким различием сведений, касающихся одного и того же факта или обстоятельства, когда по смысловому содержанию сведения вступают в конфликт. Что препятствует определённости в выяснении характера и самом существовании этих факта или обстоятельства. Несоответствие, нестыковка информации может обнаружиться как по одному и тому же источнику, внутри него, так и между различными источниками или их группами. Для должного внимания такие различия не обязательно должны касаться только основных, наиболее важных и определяющих фактов и обстоятельств. При том, что хотя степень важности в этом сама по себе субъективна и спорна, значимы могут быть и противоречия в «мелочах». Ложны рассуждения мусоров о второстепенности, не существенности отдельных обстоятельств, когда наличие противоречий в информации о них не влияет на достоверность в целом. Противоречивость в малом влечёт сомнение и в правильности всего остального. Противоречие выражается не только резким отличием – противопоставлением, отрицанием одной информационной единицы другой (да – нет; чёрное – белое; было – не было), но и несоответствием, когда по содержанию сведений допускается альтернатива в понимании и восприятии, например, если факт не опровергается как таковой, но описывается различно, и это различие влияет на оценку его. Давай исходить, что прицениться к достоверности нам дано в полном объёме лишь когда все доказательства станут нам доступны, а значит – со времени окончания расследования и ознакомления с материалами дела. Другое условие: Оценку мы можем направленно производить только исходя из окончательной формулировки обвинения с представлением доказательств сторон – при наличии «на руках» Объебона, который выдаётся только после процедуры ознакомления с материалами дела. На этой стадии Следствие уже завершено, наши оценки становятся безразличны органу расследования и никак не влияют на сформулированные к этому времени выводы обвинения ввиду их фактической отстранённости от всяческих исследований по делу, ну и по причине нежелания что-либо пересматривать. А пока наш процесс всестороннего и полного ознакомления завершиться материалы дела уже пройдут контрольку прокурора и поступят на рассмотрение в суд. А оценку мы должны сделать со своей стороны, суд этим в нашу пользу заниматься не будет. Значит, все наши оценочные заключения могут быть готовы и сгодятся только в суде. И так как оценка наша направлена против доводов обвинения, то и отталкиваемся на первом этапе только от позиции обвинения. Общая схема фильтрации: 1. Обвинение условно фрагментируем на отдельные утверждения по обстоятельствам и рассматриваем эти части самостоятельно. Здесь внимание средоточим не на формулировке обвинения, которым воспроизводиться какая-либо статья УК, а на описание фактических обстоятельств обвинения – подробности преступления; 2. Среди всей совокупности доказательств по перечню базы обвинения выделяем конкретные сведения, на которые сторона обвинения опирается (может опираться) в подтверждение правильности своих обвинительных утверждений по данному обстоятельству. Такими сведениями обвинитель вероятнее всего и будет обосновывать свою позицию в суде. «Скорее всего» – потому что мы можем только предполагать использование этих сведений в процессе доказывания, но до конца в этом не уверены. В Объебоне не даётся жёсткой привязки дробных сведений к отдельным обстоятельствам; доказательства приводятся «в навал»; обвинитель и сам может что-либо упустить из своей обоймы, не иметь нужного доказательства вообще или пытаться выудить нужное «из-под полы»; 3. Выясняем, есть ли противоречия между сведениями внутри каждого отдельно взятого доказательства. Такие нестыковки могут обнаружиться и в одном предложении (не имея под рукой режущих орудий мы использовали нож), и по различным частям доказательства, когда блоки информации не соответствуют, опровергаются взаимно (Тот парень, что был выше ростом, со шрамом на щеке, сказал второму….. Я не уверен, что могу опознать нападавших, так как на них были маски-шапочки с прорезями для глаз); 4. Определяем наличие противоречий в сведениях, данных одним и тем же источником, но в разное время, и между сведениями, исходящими от разных источников, но касающихся того же, нами избранного обстоятельства обвинения; 5. Устанавливаем, а нет ли других сведений, противоречащих тому же обвинительному утверждению, хотя и не заявленных стороной обвинения, но имеющихся среди материалов дела или среди доказательств защиты, уже полученных или возможных к получению; 6. Делаем выводы на основании таких противоречий о достоверности доказательств обвинения. Так или почти так прорабатывает доказательства и сторона обвинения. Без некоторой последовательности не обойтись. В этой системности эффективность анализа. Сравнительная ревизия будет наглядной и выразительной, если отдельные, противоречивые сведения раскладывать табличкой, как это мы сделали в концовке пункта 5.4.2.А. (стр.328). Разберём для верности сказанное ещё одним примером. Обстоятельство: время совершения преступления. Обвинение утверждает: 4 января 2006 года около 2200в ходе ссоры, на почве внезапно возникших неприязненных отношений Кирилл ударил Василия ножом в область груди. Сторона обвинения в подтверждение своих утверждений ссылается на показания свидетеля Хохлова. Показания данного свидетеля по Протоколу допроса от 2.08.06г.: «Мы втроём с Кириллом и Васей 4 января 2006 года распивали спиртное на квартире Васи. Около 2200 я ушёл домой, а через день пришёл Кирилл. Он рассказал, что после того, как я ушёл, он с Васей подрался и Кирилл ударил его ножом». Знакомясь с показаниями этого свидетеля по тому же протоколу, ниже, ответом на дополнительный вопрос находим: «Да, мы вместе отмечали Новый год, застолье продолжалось в этой же квартире, а драка произошла через день, я точно помню. О поножовщине я знаю только со слов Кирилла». Мы видим разногласия внутри одного доказательства по единому источнику. Показаниям первичным о событии 4 января противоречат последующие показания о времени конфликта, так как «через день» от события «Новый Год» означает 3 января. Время – 22 часа (около!) напрямую не подтверждаются указанными доказательствами. Другим доказательством о времени преступления обвинители впаривают Заключение судмедэксперта: «Время начала исследования трупа 5 января 2006 года 1100… Выводы… смерть наступила не ранее, чем за 40 часов до начала исследований…». Считаем: из 11 часов 5 января вырезаем 40 часов и получаем 03 часа ночи 3 января. Такие данные вступают в противоречие с показаниями свидетеля. В деле имеются ещё два взаимосвязанных доказательства. Распечаткой телефонных соединений сотовой связи сообщается о состоявшемся соединении 3 января 2006г. в 2300 абонентского номера Хохлова с номером Гудова, а из показаний Гудова следует, что в указанные дату и время ему звонил Хохлов и в разговоре трепанул, что Кирюха «пришил» Ваську. Эти совокупные доказательства также противоречат всем другим сведениям о времени причинения ножевых ранений. Откуда бы Хохлову знать на время его звонка о том, что произойдёт только на следующий день? Если Хохлов узнал о событии со слов Кирилла, а Кирилл ему, якобы, сообщил «на следующий день», но и по времени звонка Хохлова поножовщина тогда могла бы произойти только в предшествующую звонку ночь, стало быть, – 2 января. Так? Все приведённые сведения противоречат не только первичным показаниям Хохлова, избранным стороной обвинения за основу в части времени преступных действий, но противоречивы промеж себя. Потому ни одно из них нельзя считать достоверным и опираться на них в целях обвинения. Но в целях защиты по факту наличия этих противоречий мы строго придерживаемся довода о недостоверности одних лишь показаний этого Хохлова о времени событий 4 января в 2200. Все остальные данные, в контексте их противоречия первичным показаниям Хохлова, можно расценивать доказательствами защиты. Хотя они и собраны стороной обвинения и выставляются ими в обвинительном качестве, но они подрывают позицию обвинения по рассматриваемому обстоятельству. Кроме того имеются, имеются в нашем распоряжении и собственные доказательства (защиты), противоречащие доказательствам обвинения и также определяющие недостоверность первой части показаний Хохлова. Речь идёт о показаниях обвиняемого (Кирюши) о том, что Васе он вреда не причинял на указанное в обвинении время (А что могло происходить в другие времена – вопрос не данного обвинения). Аналогичным образом исследуем каждое из доказательств, имеющее хоть какое-то отношение к основным «обстоятельственным» утверждениям по предъявленному обвинению. В ходе сравнения сведений обнаруживаем противоречия, и с их помощью оспариваем достоверность обвинительных доказательств (то есть, обоснованность обвинения). В числе доказательств, кроме основных сведений, всегда есть место сопутствующим, которые на первый взгляд как бы и не определяют основу обвинения, не влияют на доказанность обстоятельств, а информируют о второстепенных фактах. Бывает и так, что по основным обстоятельствам противоречий в сведениях нет или они действительно незначительны, или вполне устранимы. Зато сопутствующая информация пронизана противоречиями. Известно мнение, что не следует таковым неувязкам уделять внимания, и на них всякий раз пытаются навесить ярлык «неотносимые». Отчего же? Наличие противоречий в сопутствующей информации, само по себе, когда, например, свидетель путается «в мелочах», даёт разное описание действий лиц и окружающей обстановке до и после преступления, – это само по себе даёт повод не доверять и заглавным сведениям. Это значит, что и «основная» информация может быть неверной и требует более тщательной проверки, осторожного применения. При таких противоречиях, как минимум, необходимо крайне критическое отношение к доказательствам в целом. Источник, свидетельства которого единожды уличены в блуде, ошибочности, враньём в малом, не может считаться надёжным и по любой иной информации, от него исходящей, доверие к нему обнуляется. Обнаружив противоречия в доказательствах обвинения, – и это очень важный момент – сторона защиты ограничивается только указками на разногласия, лишь ссылается на факт их наличия, и на их фоне вывозит свою оценку о недостоверности. На этом – стоп! Сидеть на корточках, ходить на цыпочках. Не дело защиты, не в её интересах самой затевать (гласные) выяснения причин противоречий, ввязываться в дебаты по этому поводу (за границами помех для любых поползновений обвинителей), тем более как-либо участвовать в их устранении. В том наш «прикуп» - чтобы обвинительные сведения были противоречивыми, а противоречиям быть не устранимыми. Аминь! Наличие и преодоление противоречий должно оставаться проблемой обвинителей, и незачем способствовать мусорам в устранении этих проблем. Наоборот, нашим подвигом станет козни им строить. А соучастие защиты в таком деле равно суициду, так как через устранение могут быть сохранены в доказывании «подлеченные» прежние сведения, а того хуже – получены новые. Уяснил? Покажу на примере делюги вышеназванного Хохлова. Если б дело уже слушалось в суде, после того, как обвинитель огласил первичные показания Хохлова и не представил остальное, сторона защиты в судебном следствии только огласила показания этого же свидетеля, данные им ранее по дополнительному вопросу, а так же сведения по экспертизе, по Распечаткам и показаниям Гудова. Не давая им оценки, не комментируя никоим образом. Оценку на недостоверность ввиду противоречий сторона защиты даёт только в прениях. Обвинитель, должно быть, чухнет в чём беда. Но произведённая оглашёнка не позволит обвинительному суду вольготно опираться только на выгодную мусорам часть показаний Хохлова, без оглядки на наличие противоречащих этому сведений. Через такой ров не сигануть. Но обычно наблюдаем в процессах картины, когда адвокатишки проявляют скоторвение. После допроса такого «Хохлова», огласив его противоречивые показания, сволочной адвокат лезет к нему с мудацкими вопросами: какие из показаний правильные?; почему он так сказал в данном случае?; чему из сказанного верить. Тот же гнидакат инициирует вызов и допрос эксперта и свидетеля Гудова, через подлючие вопросы подводит их к изменению или дополнению прежде данных сведений в сторону событийности 4 января, в район 22 часов этой даты. В угоду обвинения. В этом случае происходит устранение противоречий против позиции защиты силами самой защиты. По отношению к противоречивым доказательствам обвинения подобные действия будут уместны только в качестве противодействия обвинению, когда последнее пытается в порядке устранения противоречий избавиться, опровергнуть корявые доказательства, обвинением полученные. Иной расклад, если речь идёт о собственных доказательствах защиты. Тут роли меняются на противоположные. Мы можем обнаружить противоречия в «своих» доказательства. Мы о них умалчиваем или же при внимательности к этой проблеме и активности обвинителя устраняем гнилушки сами, например, через дополнительные свидетельства. Тут уже подтягивай ремешок: выясняй и показывай причины противоречий, обосновывай ошибки, неточности, для подтверждения выгодной информации и изжития вредоносных, навязывай своё понимание свидетельств. В идеале, противоречия не могут оставаться без устранения. Иначе нет возможности, и нет оснований довериться одному из них и игнорировать другие. Часть сведений опровергают, размывают другие, и наоборот. Из такой конфликтности модно выгребаться через совокупности. Например, если одному доказательству о факте противостоят два других доказательства о другом факте, то достоверность отдают вторым путём суммарного предпочтения. Если вступают в противоречия два равных доказательства, и нет достойных оснований не доверять какому-либо из них (тем более обоим), то должна срабатывать ПН – сердечную любовь отдают тому доку, что благоприятствует защите. Но на практике мусора из-за всеобщей обвинительной политики клали большой и толстый на эти принципы. В тех ситуациях они прибегают к выискиванию ничтожных пороков, в оборот берут произвольные совокупности всяких бестолковых сведений, в том числе плодят доказательства путём дробления, дублирования одного, представляют «левые» основания недоверия для. Даже наличие в арсенале защиты совокупности (более двух) в противовес единственному дохлому, но обвинительному – не гарантия выбора в пользу защиты. Поводы для «разоблачений» и отвержения твоих доков буквально из пальцев высасывают. И что прискорбно, от таких подсосов губы у них не закатываются, хари не трещат по швам. При том же равенстве по силе двух, взаимоопровергаемых доказательств поводы к недоверию защитным как раз и выуживают через недостоверность, сомнительность прочей (сопутствующей) информации по тому же источнику. Зачастую приводимые мусорами основания откровенно глумливы. Так, отдавая предпочтение показаниям терпилы и отвергая показания обвиняемого, такой выбор обосновывают тем, что «показания обвиняемого – это только его способ избежать ответственности, нежелание открыть истину, ввести суд в заблуждение, что ему невыгодно давать правдивые, изобличающие его сведения». Если же версию обвиняемого посмели поддерживать свидетели, встретим такие доводы: «свидетель является близким родственником (знакомым, дружен) подсудимого и, сопереживая ему, из чувства ложной симпатии даёт необъективные показания, пытаясь смягчить его участь». Впечатляющая аргументация по степени правовой наглости! А что, – правильно подметишь ты – если свидетель или какой эксперт не обнаружат подвязок со стороной защиты? И против таких находят изобличения, придумывают их, но, как правило, сведения от таких заранее фильтруют и корректируют, вплоть до выведения их из рассмотрения. Тебе ли стрематься таких поворотов. Ведь у тебя есть я и мои поучения. Мы скачем «от печки», скажем «гоп» поперёд прыжка всякого и подстелим соломки. Первый скок. Любые обоснования должны и сами быть состоятельны, а вышеприведённые доводы мусоров завсегда голословны и произвольны. Ни обвинитель, ни суд на деле не располагают и не приводят фактических данных, с какого бодуна они вдруг решили, что обвиняемый желает скрыть истину, устремлён уходом от ответственности, а не наоборот, добивается правды и выступает за справедливую, повинную ответственность. Покажите тот дубок, с которого мусора рюхнулись, когда решили, что обвиняемому не выгодно давать правдивые показания и изобличать себя или других сопричастников, сообщать известное по делу? Только потому, что его показания не соответствуют версии обвинения? Разве мусорами представлены доказательства отвергающим доводам? Нет таковых. Сам по себе факт родства, приятельства и симпатий не является заведомым препятствием для дачи правдивой информации. Обоснование недоверия с помощью таких доводов – чистой воды предубеждение и произвол. С такой позиции домыслов и предположений любое доказательство может быть опрокинуто навзничь. Второй скок. Указанными доводами обвинителей сторону защиты фактически попрекают её же Правом защищаться, отстаивать свои законные интересы. В этом явная дикарская память, в этом слушаться отголоски совкового судоскотства, когда Право на защиту не признавалось. Глаз мне вон – помяну старое: при Совдепии, например, защитник к участию в деле допускался только на судебной стадии. Возмущение нонешних мусорков понятно – овцы смеют защищаться! Третий скок. Следуя принципу равенства возможностей, сторона защиты вправе кивать на априорную заинтересованность любых сторонников обвинения, равно оценивать, как не заслуживающие доверия показания потерпевшего, да и любые иные свидетельства обвинительного толка. Значит, мы вправе рассчитывать на тот же успех, указывая, что сведения обвинения недостоверны, так как участники-источники преследуют цель «упаковать» обвиняемого, неправдой добиваются его осуждения, они все и каждый в отдельности не заинтересованы в раскрытии своих нарушений и должностных преступлений, устремлены злоупотребительством своих прав и обязанностей. Равно мусорам мы освобождаемся от обязанности представлять доказательства таким доводам. Чем на это и при тех же условиях сподобиться ответить обвинитель и обвинительный суд? Только об этом тобой должно быть сказано непременно и даже предупредительно. А потому как произвол иногда творят и втихаря. Обвинитель может и не привести в прениях подобных аргументов. Это сделает за него суд, сделает вне обсуждений, молча прописав мотивами и выводами в Приговоре. Соответственно, у защиты не будет повода возражать таким голословиям в заседании. Тем самым данная аргументация прольётся за края позиции обвинения, но в поддержку последнего. Показателен случай, когда вследствие не устранённых противоречий в доказательствах суд был вынужден применить ПН, что и решило исход дела. Во время охоты мочканули одного из трёх товарищей. Его движение в зарослях двумя другими было принято перемещением зверушки. Двое пальнули в этом направлении одновременно. Одинаковые ружья, заряды, дистанция, направленность, (пули по гладкоствольным берданам не поддаются идентификации). А рана на теле-то одна! Каждый товарищ-убийца признал свою причастность, но установить конкретного причинителя вреда оказалось невозможным. Формально, признательные показания каждого из стрелков являлись предположениями и противоречили друг дружке, ни одно из них не могло быть признано достоверным и проверено посредством каких-либо других сведений. В итоге, руководствуясь ПН, суд оправдал каждого за недоказанностью причастности. Подозреваю, что исход и этого дела не был бы столь благополучен для обвиняемых, не будь они «бывшими» прокурорами. Уже в процессе изыскания и представления собственных доказательств стороной защиты все ощутимые противоречия, как внутри сведений, так и при сопоставлении их со сведениями обвинения, должны быть заблаговременно выявлены и учтены. Уповать на рассеянность мусоров глупо. А противоречия такие (если нет согласия с обвинением) объективно неизбежны, хотя бы потому, что отображают твою позицию, которая противоречит позиции обвинителей. Базар идёт об опасности противоречий, которые подрывают позицию защиты изнутри, влекут взаимное подавление доказательств внутри доказательственной базы защиты. Когда брат на брата, а сын на овца. Значит, наши доки должны быть жирнее, румянее и белее, – то есть солидней, убедительней и процессуально прочными. При разрушительном свойстве в отношении доков противника наши доки пусть будут живучи. Ситуации противоречий между доказательствами защиты проявляются в форме двух этюдов. Этюд 1. Разношерстные доки конфликтуют между собой, но мусора ещё не в курсе об их наличии и содержании. Если пороки противоречивости не исправимы, острые углы нестыковок не сглаживаются, то от одного из двух – более слабого и менее подпитанного со стороны третьих, – лучше бы отречься. Отказ может носить и временный характер, а док – остаться в запасниках, с тем что, а вдруг оставленное в работе доказательство будет похерено, например, ввиду недопустимости, или свидетель (источник) потеряется, или другие поводы обнаружатся для смены (размена) фигур. Этюд 2. Противоречия есть, но доказательства уже заявлены в рассмотрение, например, включены в материалы дела. Тогда при избрании для защиты одного из них существует угроза, что обвинение апеллировать к нему станет с помощью второго, мрачный фон через него создавать в целях недоверия. В этом варианте столкнёмся только с нестабильностью позиционной. По сути-то каждое из этих доказательств имеет пусть и своеобразное, но свойство защиты – каждое из них в твою пользу и всё равно против обвинения. И если дура-обвинитель вдруг вздумает ссылаться на любое второе из них, противоречие ты сам можешь устранить просто – ты сам отказываешься от первоначально тобой заявленного. А в остатке имеем другое, также защитное. Учти, из-за таких сальто возможна корректировка и всей позиции защиты, в частности, оглянись заранее на взаимосвязь оставшегося дока с другими доказательствами по защитной базе. Схожая вариативность и при наличии противоречий внутри доказательств защиты. Первая вариация: информационные блоки по одному источнику, хотя и имеют равное защитное свойство, но содержанием противоречат друг другу при определении фактов или обстоятельств, придают им различные несовместимые характеристики. Вторая вариация более коварна. В противоречие вступают два (несколько) разновестных блока сведений, один из которых – в пользу защиты, а другой, напротив, – подтверждает обвинение или нейтрален. Здесь нейтральность выражается в том, что часть сведений не подтверждает обвинительные обстоятельства, а опровергает защитные сведения, тем самым похеривая их значение и роль. Только в таком смысле сведения эти полезны обвинению: враг нашего врага – наш друг (друг нашего друга – наш враг?). Сократ в смятении, ему на опохмелку даден жуткий коктейль: дельфийское вино с цикутой; вино от спазмов икотных, конечно, спасёт, а от цикуты – дух вон. Так и в нашем случае. У тебя в распоряжении, например, Заключение эксперта, в котором один из выводов опровергает довод обвинения, а другой – рядом стоящий опровергает «наш» вывод, а того хуже – подтвердить может иное обвинительное обстоятельство. Решишь ты словчить, представишь это доказательство в частичном виде, выборкой сведений (такой приём используют мусора, это не запрещено) – твоё безусловное право, – но нет гарантий, что обвинитель не воспользуется противоречиями и соседскими сведениями против тебя. Лучшим, на мой взгляд, выходом будет вообще не ворошить это говно, выуживая жемчуг. Вони больше. Или вот будут у тебя на руках письменные показания свидетеля. Некоторая часть в них говорит за тебя. Но есть подозрение, что свидетель в этой части оговорился, не так поняли его, не досмотрели, опечатка случилась, может и соврал. Следом другое подозрение буровит череп: заявишь эти показания, а свидетеля подтянут на допрос и там добьются от него новых показаний, опровергающие первые и устраняющие противоречия. Оно тебе надо? Сократ мне друг, но глистина дороже (Питон). Путём предвзятой оценки (т. е. с позиции мусоров также) обвиняемый и его защитник через кропотливое сопоставление своих доказательств ещё до непосредственного предъявления доказательств к публичному обсуждению принять меры по устранению или же нейтрализации противоречий. Да, возможен и отказ от части сведений (жертва пешки во спасение ладьи), умолчание о них. Перспективны изыскания дополнительных доказательств и убедительных доводов о причинах противоречий, но о таких причинах, что калечат всякую контру, прививают выгодное защите понимание и логичность. В качестве средства устранения и нейтрализации противоречий успешными могут стать такие действия или пассивность, что препятствуют доступу мусоров к сведениям, способным подмочить твои доказательства. Например, о «слабом» доке ты можешь заявить не сразу, но выждав, когда свидетель крякнет; когда эксперт уйдёт в отставку и его уже не допросить в качестве «эксперта»; когда вещь подпортится; когда срок хранения базы данных у сотового оператора истечёт; когда горилла раком свистнет на. Конечно, если события такие в прогнозе. В этом же ряду и процессуальные средства, как то: возражения процедурной огласке прежних показаний в отсутствие законных оснований для оглашения (да пусть бы они и были); процессуальные меры по исключению доказательств ввиду их недопустимости; отрицательное мнение по ходатайствам об осмотре вещдоков, истребовании документов, вызове свидетелей,… – весь тот арсенал защиты, которым всякому «хочу» мусоров ты отвечаешь своим «возражаю», а всякому их «отказать» швыряешь своё «настаиваю». Как и в отношении всех иных качественных характеристик доказательств, оценку достоверности на предмет противоречивости стороны гласно объявляют в прениях (если разборки по делу докатилось до судебных тяжб). Прения – на то специально и предназначенная стадия разбирательства, где в порядке обсуждения доказательств, в ходе полемики по любым позиционным вопросам, в режиме доказывания с указанием мотивов и оснований стороны излагают итоговые оценки доказательствам. К этому времени в судебном следствии эти же доказательства должны уже быть исследованы, в том числе с выставлением на обсуждение и той информации, что влияет на достоверность. (Примечание: доказательства, не исследованные на стадии судебного следствия, не допускаются к обсуждению в прениях). Для тупиц повторяю, что сторона защиты не должна полагаться на «суд сам всё видит и во всём разберётся», а с этим – пренебрегать возможностью всеобъемлюще участвовать в прениях. Само собой, в отношении доказательств обвинения указываешь признаки их недостоверности. Своё же барахло аргументируешь, напротив, как достаточно верное, накидываешь пуху на него оценочного, навязываешь мнение о безупречности. Иначе оценку за тебя сделают мусора обвинительно «свободным» усмотрением, и их выводы тебя вряд ли обрадуют. Даже если и гложут тебя сомнения по опрятности защитных доков, упрямствуй об их девственной чистоте. Мнение мнением, доводы подводами, а одними перепалками составчик не тронется. Нужен смачный пендаль. Всякому обсуждению следует обращение к суду (следаку). В данном случае ты должен заявить требование о принятии итогового решения: о признании доказательства достоверным или недостоверным. Это решение и станет должной оценочной резолюцией. Б.4. Основательность по источнику при оценке достоверности гарантирует условия того, что у сведений имеется источник, его возможно идентифицировать и через источник сей проверить сведения. (Источник – значит то, что источает из себя, в данном случае источает информацию). Параметр «основательность источника» не нужно путать с достоверностью источника, где источник чётко различим и проблема заключается только в качестве источника – в его способности и возможности давать правдивую информацию. Таким образом, и Закон к этому обязывает, сведения будут считаться основательны по источнику, если только источник различим. В обратном случае объявившаяся и предложенная на обсуждение информация должна признаваться недостоверной. Свидетель сообщает о фактах и обстоятельствах, которые вызнал из разговора нескольких человек, находившихся за дверью от него вне прямого их наблюдения. Терпила описывает события со слов женщины, внешние признаки которой описывает с достаточной подробностью, но личные данные этого гражданина не установлены и сам он не обнаружен. В материалах дела нарисовалось письменное свидетельство по важным обстоятельствам дела без приведения данных о направителе этого материальца и без его подписи (анонимка). Орган расследования ссылается на внешние признаки пистолета по протоколу его осмотра, но сам пестик в виде вещдока в деле отсутствует. В этих и подобных случаях источник физически существует и это формально не отрицается. Ведь кто-то говорил, и кое-кто составлял письмена? В этих случаях сообщаемая информация может соответствовать действительности и даже полностью совпадать с другой информацией о тех же фактах (обстоятельствах) или логически быть увязанной с другими понятными источниками. Но, в то же время имеются и серьёзные препятствия в проверке этой информации из-за недоступности первоисточника. Сведения эти не проверяемы в порядке исследования доказательств; отсутствует субъект – кто был бы ответственен за правдивость первичной информации, и, следовательно, не исключается возможность искажения информации или её изначальная искусственность-фальшивость как со стороны первоисточника, так и косвенным свидетельством. Действительно, допущение к рассмотрению сведений без предоставленной одновременно возможности проверить информацию – прямой путь к злоупотребительству. Закон напрямую оговаривает запрет на использование только слухов и анонимок (и такой запрет почему-то связывают с недопустимостью по ст. 75.2 УПК). Но таких ограничителей явно не достаточно, так как существуют и иные формы сведений, не обеспечиваемые источниками. Вот, офисный охранник наблюдает какие-либо события через средство видеонаблюдения по прямому сигналу или по записи. Вот, следак сообщает суду информацию, услышанную им от обвиняемого в ходе допроса. Но в первом случае охранник не являлся непосредственным наблюдателем, между ним и картинкой обстоятельств имелся посредник – электронно-оптическое оборудование, которое может исказить визуальный ряд, а записи этих сигналов отсутствуют в материалах дела. Во втором случае сведения фактически исходят от следака, а не от обвиняемого, но официально зафиксированными показаниями обвиняемого эта следачья информация не закреплена, и обвиняемый отрицает и приводимые следаком факты по делу и саму дачу им таких показаний (сообщения). При этом оба информативных варианта не относятся по характеру представления сведений ни к слухам, ни к анонимкам. Но и такие источники, а они по существу – косвенные, не могут считаться основательными. Отсутствуют первоисточники, способные подтвердить (или опровергнуть) заявленные сведения, в указанных случаях – видеосигнал и обвиняемый (обвиняемый присутствует только физически, но не как источник ввиду отрицания им себя в таковом качестве). С таким уклоном рассуждая, конечно, можно далече уйти, напроч отрицая применение любых производных, косвенных источников, и прийти к выводу о заведомой недостоверности подавляющего большинства видов доказательств. Ни в коем случае. Рамс только о случаях неприродных (искусственных) посредников, чьи искажающие свойства должны приниматься во внимание с позиции Презумпции недостоверности, о случаях, когда первоисточники не подтверждают представляемую (якобы) от них информацию или не могут её подтвердить, как например, мертвецы. Ведь если «первоисточник отрицает и факт предоставления и содержание информации, предлагаемой на суд от его имени, о которой сообщает только со ссылкой на него информатор, а другие независимые «подтвердители» отсутствуют, то тогда требуемого первоисточника фактически и не существует в природе в достоверном виде, он ложный или не подтверждённый, а вся последующая, ему приписываемая информация должна приравниваться к слуху (анонимке) Верно? Иначе от твоего или моего имени, мнимо, нашими устами можно любому другому слушателю заявлять о любых признаниях; а в отсутствие самой экспертизы следак станет способен выставлять её содержание изустно; а взамен надуманного вещдока оперативник укажет о следах на нём и т. д. И вся такая информация будет приниматься доказательством и повлияет на решения по всем вопросам доказывания и уголовного наказания, и предложено будет верить в правдивость такой информации. Обвинительная практика тяготеет к подобным вменениям, что приводит к диким казусам, когда повсеместно обвиняют и осуждают на основании не надёжных источников, а в приближении – без таковых. Машу обвинили в сбыте амфитомина Серёже на основании показаний Володи о данном событии, и что Серёже стало известно во всех подробностях со слов самой Маши, хотя Маша отрицала и факт сбыта и факт таких сообщений со своей стороны. Отрицал это и Серёжа тоже. Осудили. Кстати о мертвецах… Не спадает популярность такого способа доказывания, как свидетельства со ссылками на сообщения лиц, почивших в бозе. Правда, – это очень выгодно и удобно опираться на информацию от не живых (или больных тяжкопсихическим, пропавших) источников. Например, в моём деле обвинение использовало показания свидетеля, который не был очевидцем. Все его свидетельства приплодом шли со слов погибшего потерпевшего, который, в свою очередь, ещё до гибели, якобы, сообщил этому свидетелю страшные подробности преступления, якобы, узнанные им из моих признаний в его адрес. Этакая двойная производность. И проверить такого рода сообщения не представляется возможным. Вызов и допрос духов умерших не практикуется. Справедливости ради обмолвимся, что на словестную молчанку мертвецов полагается и защита. Но, в отличии от таких же действий обвинения, если к ним прибегает защита, мусора реагируют адекватным отказом ввиду невозможности проверки сведений. А начнут против тебя свидетельствовать устами мёртвых мусора – примут это на «ура». Я склонен согласиться с принятием достоверными таких и подобных этому свидетельств лишь в некоторых случаях, – когда, например, такие сообщения первично были запротоколированы (свидетель дал показания и помер после допроса), а сами сведения подтверждаются через другие источники и виды доказательств, то есть совокупно обнадёжены. Но всё же и здесь требуема крайняя осторожность. Чтобы там не скулили легавые, а когда имеем дело со свидетельствами, представляемыми через посредничество других лиц, пред нами подмена доказательств. При всей нелепости применения подобной природы сведений, приёмы этого широко применяются в судоскотстве, а судьи склонны принимать такие сведения во внимание в равном значении с прямыми уликами. Мусора осмеливаются на эту дерзость только вследствие трусливого молчания овец. «Ничто так не подбадривает струсившего, как трусость другого человека» (У. Эко / Имя Розы). Таким образом, надобно нам по каждому доказательству выяснять наличку твёрдого источника знаний. А им должен быть первоисточник, действительно информированный по обстоятельствам дела. Любое косвенно-производное доказательство критически оцениваем и о малейших сомнениях в его искренности заявляем властям. Чур, это не касается сомнений в собственных доках. В случае же очевидных препон в проверке через первоисточник в категоричной форме должен следовать сигнал о недостоверности. Производная информация, как ранее отметили, может и соответствовать действительности, может верно отображать событийность. Хотя костные косвенности субъективно и принимаются во внимание мусорами (и защитой), но в сиротстве своём годны лишь для построения версий. Эти данные требуют ревизии и убедительных удостоверений. И если единичные такие сведения всегда сомнительны, то совокупность подобных в отношении одного и того же факта может поляризовать достоверность. Так произойдёт, если о твоих устных признаниях во вполне совпадающем их содержании сообщают два независимых свидетеля, которые указывают именно на тебя, как на источник такой информации, получили эти признания в разное время и не имели возможности обсуждать эти свидетельства между собой, согласовывать позиции или получить доступ к той же информации, допустим, через следственные действия через посредничество. Б. 5. Ничтожность предположений. Отсутствие утвердительности, стабильности лишает предположения (гипотезы) доказательственной силы и значимости. Неустойчивость, не категоричность предположительных сведений не позволяют на их основе строить достоверные выводы по обстоятельствам дела. Предположения, ввиду сомнительного содержания, стоят в одном помойном ряду с догадками и домыслами. При данных формах изложения мысли источники либо только допускают возможность существования или наступления каких-либо событий и их обстоятельств, либо источники делают самостоятельные и произвольные суждения. Суждения и выводы источников опираются лишь на собственное их восприятие, когда они не являются прямыми очевидцами и контактёрами. В таком содержании информации предположения, догадки и домыслы равны в ничтожности своей сведениям, поступающим от неосновательных источников (см. Б.4.). Так и есть, по всем подобным познаниям источников собственно знание отсутствует – информация зиждется на плывунах, порождена сугубо субъективными умозаключениями и личным восприятием. Пусть такая информация иногда опирается на другие твёрдые знания, но сама по себе уже не выводит чёткой фактуры, а только допущения и условности. Прямые признаки предположительности сведений, догадок и домысливания обнаруживаются из содержания сведений, когда в речи присутствуют характерные фразы. Уже приводил подобные словоблудия: может быть; скорее всего; полагаю; кажется; я понял; вероятно, и всякие такие. Вместе с тем, предположения, домыслы и гадкие догадки могут паразитировать внутри доказательств в скрытой форме. Требуется кислотные инъекции, чтобы эта ржавь выступила на поверхности и её можно было зачистить. Вот, потерпевший даёт показания: «Нападавший втолкнул и закрыл меня в кабинете. Он хотел сломить моё сопротивление. Затем он перешёл в соседнее помещение и стал искать документы и ценности по столам и полкам». Внешне всё нарядно, но гадюкой закрадываются в мозг сомнения в природе таких уверений о событиях преступления. И мы начинаем пытать терпилу дополнительными вопросами: С чего вы, мил человек, взяли, что агрессор своими действиями желал сопротивляемость вашу нейтрализовать; От куда вам, дорогуша, известно, что нападавший занимался поиском документов и ценностей? Может вы видели это или гость сообщил о цели визита, делился планами или же он комментировал свои действия? Потерпевший: Нападавший подвёл меня к кабинету, открыл дверь и с силой втолкнул внутрь, его действия выражали угрозу, и я понял, что если попытаюсь покинуть кабинет, то он учинит расправу. Я слышал, как нападавший открывал дверцы мебели и выдвигал ящики стола, слышны были звуки перебирания бумаги и двиганья всякими предметами. Я догадался, что он что-то ищет, скорее всего, что-то важное и ценное, возможно деньги, векселя, расписки. Вопрос к терпиле: Нападавший требовал от вас, чтобы вы не покидали кабинет, угрожал за неподчинение этому? \\ Терпила: Нет.\\ Вопрос к терпиле: Вы сами видели или нападавший сообщил, что он занят поиском, и что ищет конкретные ценности и бумаги? \\ Терпила: Нет. Но это ж и так понятно было бы любому… По всему и выходит, что в правильной транскрипции первичные показания потерпевшего имели форму допущений и его личного мнения, события он воспринимал субъективно: звук, характерный для открывающейся мебели; действия он посчитал угрожающими. А это значит, что действия нападавшего могли следовать иным помыслам, иметь другое содержание. Например, непрошенный гость (который лучше татарина) решил, что хозяину схеровилось и провёл его в помещение, где кресло удобное имелось. Грубо обращался? Ну, так «нападавший» значительно превосходит по физике, и его обычные телодвижения только казались терпиле-доходяге силовым давлением. Такие поведение, мимика, разговорные манеры от природы грубоваты у «агрессора», только незнакомец может их воспринимать угрожающими. У страха и тщедушия глаза с пятаки. Те же звуки предметных и мебельных шевелений могли быть связаны с поиском валидола для терпилы, с праздным любопытством или баловством. Шуршание бумаг? Да равно шуршат листаемые книги и пересчитываемые собственные купюры. Поэтому, насколько бы очевидными не казались цель и мотивы чьих-то действий, без прямого наблюдения и знания их существа выводы о них являются только результатом собственных умозаключений, не исключающих другие характер и состав у тех же действий. Не убедительны такие сведения, не устойчивы, а значит – не достоверны и должны вычленяться из рассмотрения. Даже если правильность тех умозаключений и подтвердится другими доказательствами, например, как по приведённому случаю – обвиняемый согласится с верностью догадок и предположений потерпевшего, а всё равно, показания терпилы подлежат кремации. Домыслы, догадки и предположения исключаться должны из обращения по одному лишь факту их существования. Особенной мнительностью отличаются дамочки, а также те фраера, что на время приключений находились под шафэ (кайфом) или в крайних формах пси-возбуждения. Их впечатлительность порой пишет картины мира а-ля Дали. Девушка-свидетель утверждает, что различила капли крови на одежде подозреваемого. Но на дополнительные вопросы об основаниях таких выводов и идентификации кровности следов, оказалось, что сумеречное освещение не позволяло цветность различать, прямой информации о природе пятен не сообщалось, а восприятие сложилось из предположений в обстановке подозрительности по ряду странностей в конфликтном поведении ныне обвиняемого. Другая баба утверждала: потерпевшего избили и он корчился от боли. Но через дополнительные вопросы выяснилось, что драчки-то самой свидетель не видела, позже узнала о ней от подружки, а в тот раз потерпевший стоял согнувшись, держался за пузо и ликом выражал страдания. Стало быть, и данные показания являются плодом воображения и домысливания, произвольны, так как не отрицается возможность и иных обстоятельств происшествия. То состояние могло быть вызвано и другими причинами, будь то острым расстройством от отравления жратвой или бухлом или ранением от собственной неосторожности. Глюки и искажения сознания у людей под воздействием специальных практик (молитвы, мантры, медитации), тот же хрен, только с помощью химии, и даже без всего этого по неизвестным пока науке причинам, в состояниях перевозбуждения или крайнего упадка восприимчивости, ситуационные напряги – всё это способно даже у «крепкого» рассудочника существенно изменить суть действительности «на входе». И разве можно быть уверенным, что высказанное одним будет чётко и адекватно понято другим по смыслу и содержанию? Нет. Язык богат и сопровождаем жестикуляцией и пантомимикой комментирующего свойства. А некоторые из нас или не способны в силу своего развития выражаться однозначно, склонны к изящной словесности, позволяют себе «черный» юмор, скрывают словом смысл намеренно. Из-за этого случаются и не правильное понимание, толкование и переосмысловка услышанного (прочитанного). И разве все наши действия и поступки всегда прямолинейны, рациональны и системны? Не допускают ли отдельные личности лишних, порой намеренно обманных действий, которые у постороннего наблюдателя найдут неоднозначную оценку? Да сплошь и рядом. Потерпевший зудит, что его пытались убить, замахиваясь предметом, похожим на стилет. Данное свидетельство обвиняемый объявил домыслом: он, де, отмахивался от свирепых оводов рукой, а в той руке щуп был агрегатный. Голосовыми угрозами или иного рода намерениями – и это не опроверг терпила – размашистые действия обвиняемого не сопровождались, чтобы из этого можно было агрессивный тон выводить. Свидетель утверждал, что обвиняемый признался ему в изнасиловании потерпевшей, и это выразилось высказыванием «всё, я шваркнул её». Понимание сказанного окажется домыслом, когда обвиняемый даст объяснение высказанному при ином значении слова «шваркнул», например, – «бросил», то есть прекратил отношения. Заурядное явление: наше слово неверно понимается неблагодарными слушателями, слово насыщают чуждым содержанием, криво толкуют, и измышления эти как раз и находят опору в догадках домыслах, в предрасположенности услышать нечто. В повседневном общении ты можешь оставить слухаря наедине с его пониманием и мнениями. В уголовке же такая пассивность боком выйдет (и тылом войдёт). Стороннее суждение, если им могут подсечь тебя как омуля за язык, если суждение ломает смысл или в ранее сказанном имеются смысловые комбинации для «переигровки» слов на иной лад, – не пускаем такое на самотёк, не миримся с чуждым мнением. По каждому горькому свидетельству, сколь не казалось бы оно однозначным, а в особенности – по косвенному такому свидетельству, мы тщательно выясняем верность восприятия слов и действий, причины того восприятия, как это преподносят на суд сточные источники. Сами ли они толкуют или посредством голодных до травли мусоров? Твой запас прочности в Презумпции: истинные смысл и значение сказанного (сделанного) точно знает сам сказитель (деятель). Первой головой выступает знание источника, потому, как выяснить умысел «виновного» предпочтительно через него самого. И мнение даже мусоров в этих вопросах вторично. Витя по воле блатовал и с подсидкой не унялся – дерзил мусорам, чёрный ход держал на тюряге, общак собирал и всё такое. Надоел он операм до горькой редьки, а тут и повод появился прессану?ть его – на новую статью раскрутить. Словили мусора маляву от него о передаче кайфа корешам, свидетеля из сокамерников подписали, чтоб подтвердил движ такой. Стали Витеньке паять сбыт наркоты одним словом. С кем не бывает. Ну, свидетелю-то пасть закрыли, а в деле при обвинении остались его первичные показания и текст малявы – записки по «почте» тюремной. Содержание: «Привет Колян… (тоси-боси, ляси-тряси)… Лови от меня кропалик говна, поправь здоровье… С тем, жму молотки. Жизнь ворам. Калина». Мусора пропустили текстуру через почерковедческую и лексическую экспертизы. –Да,– поют эксперты, – Текст выполнен рукой Витька, выступившего автором под погонялом «Калина»; термин «кропаль» на жаргоне может использоваться в значении «немного, доза и т.д.», а «говном» иногда именуют в среде нариков «героин». Так себе экспертиза, не впечатляет по категоричности выводов. Судья, в надежде дохлой развести самого обвиняемого на базаре, вопросами Витю донимать: – Вами, Витенька, письмо данное составлено? – И чё? Мною. – А что подразумевалось под словом «говно», которое, судя по тексту, пересылалось «Коляну»? – Ну и чё, говно и говно… – Вы что же, уважаемый, фекалии, что ли своему знакомому передавали? – И чё? Да, какашку запаял бандючком и с малявой отправил… Прикол такой… Чё, нельзя что ли? – … Сам «груз», перехвачен ментами не был, пришлось смириться с версией автора письма. Бля буду, в результате таких разборок, и не только в отношении показаний, но и заключений, прочих видов доказательств, подавляющая масса информации по ним, изначально представляемая в толковании мусоров, чудесным образом оказывается их фантазиями. Потому, при промывке этих мыльных пузыриков и студней дрожащих удаётся обессмыслить информацию или придать информации значение вслед версии защиты (подбить версию под новый выясненный смысл и значение). То, что сторона обвинения по-своему понимает содержание доказательств – это их право. Следуя своему пониманию, обвинители строят выводы об обстоятельствах и формулируют собственно обвинительные претензии. Сторона защиты вправе иметь собственную оценку достоверности, в том числе и на предмет наличия догадок, домыслов, предположений. Это, в свою очередь, даёт право всесторонней перепроверки информации любыми доступными способами. Самыми сложными к уяснению и пониманию для быдла (такого, как ты и я) являются Заключения экспертов и специалистов, особенно, по исследовательской их части, а также материалы от различных узкопрофильных контор, например, акты бухгалтерских ревизий, экономические, технические, научные данные. Такая информация требует специальной посвящённости в язык и специфику производства. И то, как подобную информацию определённым образом поняли мусора ещё не определяет правильность этого понимания, соответствия выводов действительному содержанию информации. В этом всего лишь позиционная выгода именно такого понимания. В случае неясности или наличия противоречий мусора всегда и беспрепятственно могут вызвать и раздобыть дополнительные разъяснения от специалистов (статьи 80, 207 УПК). А могут, наоборот, воспрепятствовать уточнениям. Так и ты, имея собственное мнение и понимайку содержания «навороченных» сведений вправе настаивать на правильности своего восприятия смысла и значения, возражать выводам второй стороны в споре или добиваться в связи с этими разночтениями дополнений и разъяснений от самих авторов сведений (кстати, в этом – одно из средств вызова специалистов и для постановки им других вопросов). И не стоит принижать свою восприимчивость и мнение. Временами, когда защита выражает не(до)понимание или иное понимание информации, чем это дано обвинением, представители последнего или суд пытаются самостоятельно давать разъяснения и толкования. Знай же, не их это прерогатива, ведь и они не всегда «в теме», могут ошибаться. Достоверно разъяснить заложенную мысль способен только равный по квалификации специалист, а в первую голову – сам автор исходной информации. Посему, при всяком разночтении ты вправе игнорировать толки мусоров и настаивать на своих выводах до тех самых пор, пока не выскажется по этому поводу автор. К чему я клоню? А к тому: когда ты добиться сумеешь перепроверки, например, какого-либо Заключения с привлечением к этой процедуре эксперто-специалиста, то через вопросы (с чего вы взяли? почему так решили? как это понимать?) оказаться может, что большинство внешне категоричных их утверждений на поверку окажутся только догадками, домыслами и предположениями. Гирлянды твоих «почемучек» чудо сотворят: сдуют дутую авторитетность с этих прихвостней. Эх, ещё раз. Обнаружив свободомыслие и предположения в сообщениях, сообщай о своей оценке недостоверными (недопустимыми) таких сведений органу расследования или суду (кому из них сочтёшь уместным) и требуй исключения данных сведений, если они активированы обвинительными доками. После таких вычленений естественно образуются рванные дыры в общем объёме доказательственной базы. Дыры эти, часто невосполнимые, мусора, конечно, попытаются законопатить, стыдливо затыкать станут ветошью. Жалкие потуги. Источники-то не резиновые, не плодятся как дрозофилы, а сведения и до того скудны были. Кто ж из Них раньше рассчитывал, что трубы рванёт на морозе. В России живём – откуда мистер Фрози в наших широтах? Делать некуй, мусора другой попыткой замахнуться перешагнуть через те сквозняки, станут заслонять их собственной попой. Они, например, через повторное обращение к тем же источникам, допустим, через повторный допрос или дополнительную экспертизу, будут добиваться от той же инстанции прежней информации, но уже с учётом ошибок, в нашем случае – с категоричной и утвердительной формой изложения точных знаний. А нам приём сей не страшен, мы готовы к нему. Среди наших аргументов «против» довод о явном противоречии: каким образом свидетель, опираясь на тот же объём своих показаний и восприятий оказался владельцем фактически новых, более точных знаний? Тем более при большем отступлении по времени от самих событий, в то время, как память человека более эффективна на ранних этапах. Каким образом эксперт (специалист), владея тем же объёмом исходных данных для тех же исследований (а то и меньших, так как образцы утрачивают свойства), приходит к новым фактическим выводам? На такие вопросы убедительных ответов мусорам не сыскать, хотя могут тупо ссылаться на улучшение памяти, на прежние помехи и неточности, новые возможности и всё такое. Замечу, что догадкой, домыслом или предположением в некоторых случаях может оказаться более обширный участок информации, чем это усматривается при отрывочном восприятии речи (текста). Даже если отдельные высказывания и воспринимаются твердым изложением, но по смыслу привязаны, предвкушают или производны догадкам, домыслам и предположениям – эти высказывания равно являются ничтожными ввиду их не самостоятельности. Используя критический подход мы вправе речевые неустойки мысленно распространять на рядом стоящие высказывания, постольку, поскольку это позволяет смысловая общность описанных событий и обстоятельств. И, опять же, наше мнение в такой оценке презюмируем правильным и предпочтительным, пока нас железно не разубедят. Ну, что ты носик морщишь? Айда к примерам. Пример. Заключение эксперта-баллиста. Выводы: Представленный на исследование объект является скорее всего фрагментом безоболочечной пули калибра 5,6 мм…. Применяются такие пули в зарядах к пистолетам моделей… и охотничье-промысловым и спортивным ружьям моделей…, имеющим нарезные стволы… Заключение судмедэксперта. Выводы: в результате исследований могу сделать выводы… Пулевым ранением повреждены… Уверен, цепким взглядом ты выхватил из текста оборотец «скорее всего», который обращает выводы эксперта в предположительность. Нам важно, что этот предположительный определитель распростёр смысловой вакуум на все следующие за ним высказывания по предложению. Как в целом, так по каждой составной фразе. Читаем и понимаем: скорее всего фрагмент; скорее всего… безоболочечной; скорее всего… пули; скорее всего… калибра 5,6 мм. Однако на этом не тормозим. Если применённое «пуля» – предположение, то и все другие выводы по этой же экспертизе о применении пуль в каких-либо зарядах и по модельному ряду оружия, а также выводы по судмедэкспертизе о «пулевом» характере ранений – блин, это тоже предположения. Медик в определении «пули» опирался ведь на (предположительные) оны баллиста. Оп, внимание на высказывание: «Выводы. В результате исследований могу сделать выводы…». Ай, да эксперт, ай, да сучий потрох! Суть его выводов в том, что он может сделать выводы, а не делает их. То есть, все нижеследующие за этим высказыванием заключения на самом-то деле и не выводы вовсе, а лишь их проект. Эксперт остался в рамках сообщения о наличии у него только способности делать выводы, заявил о намерениях и потенции в этом направлении. Значит любой тот субъект, кто по такому заключению возьмётся утверждать о перечисленных в Заключении фактах (а соблазн такой будет непременно), оный использует домысливание. В тихом омуте черти водятся и по нашу честь. Закон не запрещает использовать догадки и предположения в показаниях обвиняемого (тем паче – подозреваемого). Это вполне в духе ПН и гарантии защиты. И это означает, что сам по себе факт наличия в твоих показаниях догадок и предположений не является основанием для исключения таких сведений из рассмотрения. Мелочь, а приятно. Такие предположки-догадлики в показаниях не только должны быть допущены к обсуждению, но и станут довлеть над позицией обвинения, аки меч занесённый (снегом), пока мусора не опровергнут их категоричными анти-доками своими. В ином случае, – когда опровержений твёрдых не представлено с их стороны, все не опровергнутые версии оставляют сомнения. Таким образом тобой сформулированные догадки и предположения имеют силу доказательств о невиновности (непричастности, иной событийности) на равных с любыми другими, но утвердительными доказательствами. Усёк? А это позволяет мыслить более дерзко: приниматься к рассмотрению должны при такой парадигме любые догадки, предположения и по любым иным видам доказательств при условии, если они имеют защитное свойство, заявлены в числе доказательств защиты и, страховочно, сопровождены показаниями обвиняемого. Допустим, какие-либо отдельные выводы эксперта или мнение о следах на вещдоке являются по характеру предположительными. Если этими сведениями обвинение пытается обосновать свою позицию – на свалку их, а если ими оперирует защита – принимаются в зачёт по курсу 1:1. В. Оценка допустимости. К уже запаленному в пункте 5.3.3 полкинем дровишек. Нарушение федерального закона при получении доказательств (основной критерий недопустимости) выражается не только в несоблюдении правил УПК и других федеральных законов, как это усматривается в буквальном условии по норме о недопустимости, но и невыполнением правил любых других нормативов и ненормативных актов, которые применялись или которыми должны были руководствоваться в своей деятельности все те участники (соучастники) судоскотства, кто так или иначе был задействован в получении доказательств. На необходимость соблюдения правил таких полу-законов могут иметься и прямые ссылки в федеральных Законах, либо их применение является должно-обязательным для осуществления процедурных отраслевых работ. В этом случае подзаконные и ненормативные акты являются и признаются составной частью Закона или из него вытекают, издаются в развитие Закона, как регламентирующие нюансы и подробности конкретных производственных действий. Например, нами уже упомянуто о применении в экспертной деятельности различных Положений и Методик (методические указания / руководства). Эти акты ни федеральными, ни «простыми» Законами не являются, а Методики – так те вообще не относятся к нормативам. Однако на необходимость применения тех же Методик имеются прямые ссылки в Законе об экспертной деятельности и в статье 204.1.9 УПК: «в заключении эксперта указываются содержание и результаты исследований с указанием применённых методик». Значит и нарушение любых установочных правил по таким актам приравнивается к нарушению тех фед.законов, которыми их применение оговорено. И это несмотря на как бы отсутствие прямых ссылок в нормах Закона на необходимость именно соблюдения Методик и Положений. Собирает следователь доказательства может быть и самолично, как централизованный накопитель, но исходно они добываются, могут формироваться органами и лицами, напрямую не относящимися к органам расследования. Деятельность этих органов и лиц регулируется своими (не процессуальными) актами. Тогда в поле обязательного исполнения попадают и специальные нормативы, и локальные акты внутриорганизационной направленности. Имея обязательность для исполнения этих правил при заданных работах и процедурах, правильность и точность соблюдения таковых, конечно, также влияет на законность добытых с учётом этих директив доказательственных сведений – на законность издания сведений уже со стороны названных источников. Невыполнение таких «закулисных» предписаний, равно, как и применение положений актов, которые не дозволены к применению в данном процедурном случае, является самым, что ни на есть нарушением федерального закона. Казалось бы, плёвое дело – запросил следак справочку от конторы государственной. Контора справочку выдала (куда деваться). Всё чин-чинарём: информация (против тебя), дата, подпись, печать, прочие реквизиты. Начинаем улей тормошить. Ба! Справочку подмахнул подписью зам.директора – некто тов. Жабов. Да только этот Жабов на время составления и подписания им Справочки находился в очередном отпуске по Приказу №… от (такого-то числа). Значит, на время отпуска, а из отпуска он не отзывался, Жабов не полномочен был исполнять свои трудовые руководящие функции. Приказ нарушен, нарушен Трудовой кодекс РФ (гл. 19), составленная Жабовым Справочка – ничтожна, а исполнение Жабовым мусорского запроса – не действительно. А-то?! Или же инспектор МЧС Огнев составил и подписался под Заключением с места пожарища о причинах возгорания и прочих обстоятельствах этого происшествия по адресу (такому-то) в городе Рыльске губернии Скотской. Проверяем. Тю! Так ведь по распоряжению руководства Рыльского МЧС отважный огнеборец Огнев был откомандирован на период времени, совпадающий со временем пожарища в Рыльске и составлением указанного Заключения, в Республику Бурятия на тушение лесных пожаров. Значит, по этому Распоряжению Огнев должен был исполнять служебные обязанности за пределами Рыльстка, а рыльский ареал на этот период – не его место службы, и состряпанное им на территории Рыльска Заключение – ничтожно. Кроме того, и на этом сами мусора частенько обжигаются, все эти ненормативные и ведомственные (кроме локальных) акты приобретают юридическую силу и значимыми в применении становятся не со времени их издания, а только после их регистрации в Минюсте. Одним словом, законность деятельности всяких сторонних от расследования юридических лиц определяется вовсе не столько УПК, как их собственными специальными закончиками, правительственными решениями, ведомственными и организационными актими и директивами, которых многое множество (уставы, договоры, инструкции и прочая перхоть). Когда такие акты нарушаются, не выполняются, не правильно или не полно исполняются в процессе подготовки и предоставления какой-либо информации в адрес мусоров, эта информация явится недопустимым доказательством. Возмущение слышу обоснованное твоё: как физически возможно держать на контроле столько документалистики и условностей, доступ к которым весьма затруднён и само существование которой едва предсказуемо? Разве по силам нам, овца?м, да ещё находясь под стражей, вникнуть в нюансы не то, чтобы работы всяких контор, но переварить доже добытые материалы. Да, – отвечу – тяжко, трудно, но возможно. Я же смог, и ты сможешь. Главное в нашем деле – не бздеть, лиха беда – начало. Имей желание рвать и метать, как мечут икру меченосцы. Всё по силам, и такие ревизии проводили некоторые, находясь в более тяжких условиях, буквально «в подвале на одной ноге по пояс в дерьме». А нынче – не то, что давеча. Затруднён, но есть доступ практически к любой нормативной и ненормативной базе, например, через специальные правовые справочные системы, типа, Консультант+, Кодекс, Гарант и подобные. Без прямого доступа к таким базам имеешь возможность с перечнем необходимых материалов ознакомиться, заказать их распечатки «на руки». Что касается локальных актов, издаваемых для внутреннего пользования предприятиями и организациями, – такие документы в развёрнутом объёме сведений или в виде выписок (ссылок) ты можешь хапануть через адресные запросы к этим конторам, в том числе, с помощью защитника и путём приведения всяких изощрённых оснований, которые, в свою очередь, не позволили бы твои запросы игнорировать и установить предметный интерес. В этом пути некоторую, пусть предварительную, общую информацию твои шпиёны могут выудить из бесед от самих должностных лиц или иных служивых из тех организаций. Главное – иметь ясную цель поиска, немножко бабла и разбудить в себе зверя – искателя, то есть. Но вот, в чём прикол. Эти дебри, где черти ноги ломали, а язычники копья свои, как раз и есть выгодный и перспективный фронт работы твоей по отысканию нарушений. Ты взвыл, только предварительно окинув взглядом своим громадьё подлежащей отысканию и оценке информации. А мог бы догадаться – аналогичное содрогание присуще и мусорам. Ты думаешь, получив бумагу со стороны, какой-нибудь следак или судья обременят себя проверкой всех аспектов законности, связанных с изданием и передачей тех материалов? Щас! Они такие же распистяи, дремучие и ленивые зверушки, как изначально любой из нас. Ничего проверять они не будут, нет у них на это знаний, сил, времени, желаний и жалований. Зная по практике, что и защита в этом белье не копается, мусора, если поступившая информация отвечает их чаяниям, примут её на верочку, схавают вслепую. Потому, как дальше своего УПК не заглядывали и боятся заглядывать, да и по «собственному» Кодексу хромают на обе ноги. И они равно тебе рассуждают, что ни ты, никто иной копаться в это говнище не полезет. Так ведь и те чинуши, что бумажку халтурили – мало того, что сами откровенно «плавают» в отраслевом законодательстве, аналогично мусорам обнадёжены мыслью, что в кучи их говённые посторонние не сунуться, а сунуться, так не поймут ничерта. Этак и катится тот возок по колее и на «авось». А ты, подлюка, взял и полез голыми руками, твою ж мать. А ты, сволота, взял и сунулся, сунулся и понял, и мама не причём. И как ты рыть начнёшь в том направлении, бля буду, отыщешь сокровища. Вот горшок пустой, он пример простой. Борзые пацаны хлопнули банковскую кассу - вооружённый разбой. Налёт осуществлён на помещение филиала банка, где пацанчики слегка пошмаляли в потолок, уронили охрану и кассира, выгребли немного бабла. Заяву о налёте состряпал и подал в мусарню руководитель филиала. Он же признан и выступил на следствии и в суде в качестве потерпевшего; именно в этом статусе он дал показания и представил финансовую отчётность о размере ущерба, заявил исковые требования. Время судебных разборок неспешно бежало своим чередом, когда мы с обвиняемым по той делюге взялись потрошить материалы. Вскорости из отраслевых нормативов выяснилось: филиалы финансовых организаций (банков в том числе) не являются самостоятельными юридическими лицами, не вправе выступать от собственного имени перед лицом иных организаций и органов, а значит не полномочны по Закону их представители участвовать в роли потерпевшей стороны (смотри также ст.23 УПК). Головной Банк доверенность на представительство работникам филиала не давал, как и согласия на возбуждение дела в публичном порядке. Такие основания и поводы, как преступные действия против физ.лиц при возбуждении и расследовании дела не учитывались вовсе. Все официальные заявления со стороны руководства филиала, все представленные этим подразделением свидетельства в такой ситуации оказались юридически ничтожны. Черпанули глубже. Ё-моё, а лицензия-то на деятельность самого филиала на время разбоя была просроченной; заявленые к ущербу и в качестве объектов посягательства денежные средства не были оприходованы даже, текли «мимо кассы»; составивший финансовый отчёт работник филиала не являлась бкхгалтером-экономистом-кассиром, а так – баба с вокзала; сам же отчёт не соответствовал по форме и порядку составления законодательным и инструктивным правилам; находившаяся на кассе тётка ещё не была официально трудоустроена; оригинальные видеозаписи с камер видеонаблюдений исчезли странным образом, а представленные филиалом копии видеоданных обнаружили следы монтажа. Заявление защитой о данных нарушениях привело к развалу дела через возврат на доп.расследование. При этом некоторую часть нарушений защитой намеренно умолчала, предъявила руководству банка компроматом, и под давление таких улик банкиры оказали содействие защите – обвинение склонили к большим уступкам. Как и по любому другому критерию, оценка недопустимости требует изначально критического отношения к доказательствам, то есть заведомого недоверия к ним с точки зрения законности получения. Оценщик при исследовании порядка получения сведений не оставляет свой разум в свободном парении мысли и не отдаёт своё восприятие на волю случая, дескать, вдруг нарушение само дурнинкой обнаружиться – то ли нечаянным вниманием, то ли по сторонней указки выниманием. Не позволительно, чтоб критическое отношение исходило из самодостаточности или куталось в голословное недоверие «не верю, да и всё тут». Нет, выяснение качества опирается на активный поиск недостатков. Та самая Презумпция Порока. Мы, проникнутые заведомым недоверием, усердно проверяем все обстоятельства получения доказательств. И только когда установим отсутствие каких-либо нарушений, убедимся в чистоте всех осуществлённых процедур получения, тогда и позволяем считать доказательства допустимыми. Закон прямым текстом обязует суд и орган расследования проводить проверку на допустимость, а стороне защиты только право в этом полагает. Но действительность омрачает нас неизбежностью: у суда и прочих активных участников прежде должен возбудиться интерес, стимул к проверке; должны коим-то образом обозначиться выгоды или, напротив, ущербные перспективы. Обстановочка такова, что сторонники от обвинения и иже с ними суд, в силу искренней незаинтересованности либо вообще отстраняются от изучения сведений на предмет их допустимости, либо, при видимости нарушений, склонны умалчивать о них. Есть им чем отбрехаться впоследствии, «если что»: пардоньте, не заметили. А заявяться вредные обвинению доказательства защиты – ну, тут сам Бо-бо велел – не сомневайся, мусора изойдутся в рьяной критике. По-человечески их можно бы понять: воля любого противиться разорению врагами родного гнезда, не позволяет рубить сук под собой. (Не руби сук, из-за которых сидишь). Однако Закон не преклонен, представители властей призваны безусловно исполнять его, а исполнительность должна преобладать над личными или должностными тягами, эмоциями, усмотрениями. Обязаны – значит обязаны! И точка. А раз обязаны, так исполняйте беспрекословно, гады! Что твои попытки побудить мусоров к исполнению указанных обязанностей только лишь нагими требованиями, находясь в пассиве – морока одна. Но вот же, сторона защиты своими силами обнаружила нарушения правил по получению конкретного доказательства, защита заявила собственной оценкой о его недопустимости и просит: «Исключи, судья». Обвинение, естественно, аозражает, а суд удовлетворяет требования защиты – признаёт наличие нарушений и саму недопустимость, суд исключает доказательство из оборота. Сей факт, кроме прочего, определяет ещё и то обстоятельство, что те же обвинитель и суд, чья и была первейшая обязанность данное доказательство проверить и оценить по достоинсту, этих своих обязанностей не выполнили. А не выполнили обязанность – значит нарушили Закон. Ведь нарушили же, гады! Ну, да ладушки, как говаривал в подобных ситуациях судья Михайло Литягин – это всё лирика. Нам ли ждать милостей от властей? Помятуя реалии, сами пороемся в их сорных баках, словим паразита на его огрехах и пороках, так как право на это имеем железное. Получение всякого доказательства сопровождено выполнением правил; правил общих для всех и любых видов доказательств, правил частных – то есть применимых только к отдельно взятым докам. Если общие и частные правила прописаны в УПК, то существо индивидкально-частных выясняется лишь из посторонний Кодексу законов и подзаконных актов (локальных и ведомственных). Например, правило об осуществлении следственных действий при условии возбуждения уголовного дела – это общее для получения любых доказательств правило (ст. 149 УПК). Поэтому, что показания потерпевшего, что сведения по осмотру вещдока в отсутствие решения о возбуждения уголовного дела – недопустимы. Правило об участии педагога при допросе несовершеннолетнего (ст. 191 УПК) является частным (или специальным), так как относится только к такому виду доказательства, как показания, но при той специфике (особенности), что допрашиваемый является по возрасту недорослем. Поэтому факт неучастия педагога определяет недопустимость показаний от несовершеннолетнего и незаконность осуществлённого допроса. Правило об аттестации педагогической деятельности (наличие решения аттестационной комиссии) является индивидуальным, так как всякий раз будет иметь отношение к конкретным допросам с получением показаний от несовершеннолетнего терпилы, где и участвовал данный педагога. Поэтому факт нарушения (не выполнения) аттестационного Решения, указывающий об отсутствии соответствующего допуска к педагогической деятельности, просрочка аттестации у участвующего в допросе в качестве педагога какого-то гражданина, тем более отсутствие такого Решения вообще, определит отсутствие у него статуса «педагог»; влечёт недопустимость конкретно этих, полученных с его привлечением показаний. Имея перед глазами доказательство, мы определяем его видовую принадлежность и индивидуальные характеристики, выясняем наиболее полный объём правил, которые подлежали выполнению в ходе получения этого доказательства, само собой, включая общие правила. Каждое из привил примеряем к процедурам, всякий раз выясняя вопросы: 1) выполнено ли данное правило; 2) если правило не выполнено, в чём выразилось нарушение; 3) какие последствия наступили, могли наступить или угрожают наступлением из-за этого нарушения. Последний вопрос имеет факультативный характер, то есть он как бы и не обязателен для выяснения. Последствия от нарушения, их размерность и даже отсутствие последствий – эти обстоятельства сам факт нарушения не оправдывают. Но как мы уже замечали это нам необходимо из-за придирок судей к нарушениям по признакам «существенность». Доказательств по делу будет «с горочкой», а правил, их получение регулирующих, – гряда до горизонтов. Меньжоваться перед этим массивом не надо, лиха беда – начало! Знаем, как горы свернуть – трубочкой. С первой пятёркой-червонцем доказательств ты, конечно, натрахаешься. А дальше пойдёт, как по-смазанному, быть может, даже во вкус (кислинки) войдёшь. Так как к тому времени общие правила в башке уже утрясутся, и ты будешь «на автомате» реагировать на любые отступления от них. Будет малый повод порадоваться, возгордиться о себе – ого, в тебе рождается Процессуалист, рык из блеяния твоего прорезается. Из-за великого множества вероятных нарушений и их оттенков не представляется возможным здесь по всякому и любому доказательству, и даже по отдельному их виду привести сколь-либо полный перечень проверочных действий. Эти, невольно обозначенные мною, ограничительные рамочки могут укорениться в твоём сознании, что помешает среагировать на нарушения, оказавшиеся за границей моего перечисления. В последующих Главах будем обсуждать порядок получения различных видов доказательств, и по приводимым там правилам станут более различимы признаки недопустимости из элементарного невыполнения правил. А сейчас главное уяснить общий подход. Но пример необходим. Пробно покажу круг правил-вопросов, потребных для выяснения нарушений по отдельному виду, по самому простецкому, на мой взгляд, доказательству. Предлагаю разобраться со Сведениями по Протоколу обыска жилого помещения. Подлежит выяснению: - возбуждено ли уголовное дело, в рамках которого проводится следственное действие. Насколько законно и обоснованно постановление об этом (раздел VII УПК); - не было ли время обыска производство по делу приостановлено или прекращено преследование (ст. 28, 29 УПК); - соблюдены ли правила подследственности и иные условия предварительного расследования (Глава 21 УПК); - имелись ли законные основания для обыска: судебное решение или постановление следака с изложением фактов о необходимости (ст. 164.1-2, 165, 182.1,3 УПК). Особливое внимание к вариантам обысков, проводимым до судебного решения по «исключительным случаям» - насколько это обоснованно (ст. 165.5 УПК), ну, и по наличию признака «жилище»; - имел ли следак соответствующие полномочия: его принадлежность к данному органу расследования; наличие поручения о ведении расследования, решения о принятии дела к производству, решения о создании сл.группы, о возглавлении этой группы и (или) о передаче полномочий другим следователям (ст. 149, 156, 163 УПК). Обладали ли полномочиями и компетенцией другие участники, особенно, для случаев «неотложности» действий (ст.157.4 УПК); - а нет ли признаков подмены сл.действий, например, при фактическом проведении осмотра или личного обыска; - отражены ли время и место производства, имеются ли спец. оговорки ночного времени по основаниям для «не терпящих отлагательства» (ст. 164.3 УПК); - соблюдён ли порядок привлечения других участников, в наличии у них профессиональная компетенция, должностные полномочия, имелись ли основания отводов к ним. Отдельное внимание к понятым (главы 6-9; ст. 163, 164.5 УПК); - разъяснены ли в полной мере всем участникам их права, обязанности, ответственность, порядок производства обыска. Имеются ли искажения данного порядка (ст. 165.5 УПК). Обеспечено ли осуществление правомочий. - каков порядок применения технических средств и способов (ст. 164.6 УПК); - обосновано ли и в чём выразилось участие оперов (ст. 164.7 УПК); - сделано ли предложение о добровольной выдаче вещей (предметов). Объяснил ли следак, что именно подлежит изъятию и может иметь значение. Кому конкретно предлагалась выдача (ст. 182.5 УПК); - имелись ли действительные основания для вскрытия обособленных помещений (коммуналки, разведёнки…). В чём выразился отказ в добровольной допуске в помещения и не восприняты ли отказом обстоятельства иного рода объективных препятствий для проникновения. Предупреждены ли «жильцы» о последствиях отказа в допуске (ст. 182.6 УПК); - соблюдены ли гарантии тайны личной жизни «жильцов» (ст. 182.7 УПК); - сам ли следователь провёл все сл. Действия. Достаточны ли были условия для наблюдений за его действиями. Нет ли признаков брожения ментов одновременно в разных местах с возможностью подлогов. Нет ли данных о проведении отличных друг от дружки следственных действий одновременно, но в разных местах; - являлось ли изъятое заявленным изначально предметом поиска (ст. 182.5., 9 УПК); - соблюдены ли правила предъявления изъятого участникам, его описания и упаковки (ст. 182.10 УПК); - обеспечено ли присутствие истинных жильцов или семейников, участие адвоката (ст. 184.11 УПК); - соблюдены ли требования полноты и объективности Протокола обыска (166, 182.12-15 УПК), следуя каждому пункту правил его составления и приобщения к делу; - выполнены ли правила изъятия, признания, приобщения и хранения всех обнаруженных вещдоков по результатам обыска (ст. 81-84 УПК) с попутным порядком их осмотра (ст. 166, 177 УПК). Ну как тебе? Хе-хе… Только пи?сать не надо. Це ж ищё нэ усё. Полно других правил, их совокупностей и взаимосвязей может оказаться в поле применения, а, значит, требовать их проверки. И не только по осевому Закону – УПК, когда я, например, не стал отсылать твоё внимание к некоторым Общим положениям Кодекса, к принципиальным положениям. Выше мы вообще не затронули положения других отраслевых законов и «ненормативов», например, Закона об ОРД. Ведь, гипотетически, способен следак или участвующий опер в начале обыска твоей квартиры ляпнуть: «А сейчас, дорогие понятые, будем осматривать фатеру Фёдора-убийцы». Опачки, высказыванием нарушена Презумпция Невиновности (ПН). Нарушение ПН произошло в ходе и во взаимосвязи с обыском, а значит влечёт и нарушение производства самого сл.действия. Кроме того, опера, эксперты, специалисты всех мастей ещё должны руководствоваться и своими, соответственно, ментовским законом, об экспертной деятельности, другими специальными нормативами и установлениями. Тогда и нарушение тех специфических правил такими участниками, если их выполнение каким-либо боком было подвязано к служебной, специальной деятельности при обысковых процедурах – это всё также выльется в процессуальные нарушения. А как же? В том и смысл оценки, что располагая информацией о ходе и результатах обыска, ты соизмеряешь каждое действие поочерёдно сов семи правилами, определяющими формат законности обыска. Обнаруживаемые тобой отступления от этих правил, данные об их невыполнении – суть беззаконие, нарушение Закона. А уже сами факты нарушения Закона последовательно влекут и выводы о недопустимости результатов Обыска. Последовательная и полная проверка в «пошаговом» режиме обусловлена тем, что ты заранее не ведаешь, где нарушение приютилось и сколько их там под камнями лежит, а одного обнаруженного может оказаться недостаточным. Тебя Жаба должна душить: чем больше нароешь – тем лучше, а того лучше сграбастать за пазуху ВСЁ. При этом результатом Обыска являются не только сведения по Протоколу обыска, но и сведения по всем производным доказательствам, как то: обнаруженные и изъятые вещдоки; сведения по их осмотру; сведения экспертных и спнциальных Заключений по этим же вещдокам; любые показания, порождённые информацией от обыска и т. д. Лавина и ещё снежный комочек. Проистекающая от первого недопустимого доказательства цепочка неумолимо затягивает под нож недопустимости все производные доказательства. И стихия такая накроет тем больше информации, чем фундаментальнее, основополагающе для других является первичное доказательство-родитель. Ведь чем отрыгнётся, например, установление недопустимости сведений по Протоколу осмотра места происшествия (и трупа) в деле об «убийстве»? Всего лишь катастрофой для позиции обвинения. Цепной реакцией вслед тухлым осмотровым сведениям чрево отторгнет в общей блевотине многие другие добытые и схаванные следствием информационные и материальные свидетельства о событии преступления, включая экспертные заключения о характере телесных повреждений и причинах смерти – по первостатейным обстоятельствам доказывания в составах «мокрух». И коли в своё время мусора не подсуетились – не надыбали параллельных и автономных по значению доказательств о тех же обстоятельствах, то сторона обвинения, конечно, загнётся от дизентерийного истощения. Важный вопрос – объективность нарушения. Объективность здесь сродни обстановке несомненности нарушения. А обстановка эта складывается из условий существования, наличия нарушения в соответствии с действительным ходом процессов и обстоятельств проведения того следственного действия, при котором и было получено доказательство. Параллельным курсом другая важность ковыляет: наличие умысла или неосторожности, небрежности, так же как их отсутствие – эти обстоятельства не принимаются во внимание при установлении факта нарушительности, не «смягчают» и не отменяют его суть, и, следовательно, объективность наличия. Очевидцами получения доказательства являются все участники следственного действия. Только они наблюдали происходящее в их присутствии и, значит, только от них можно ожидать достоверного фактов и оценки действиям участников на предмет нарушения (соблюдения) законного порядка. Но не всякий очевидец способен быть объективным и непременно будет таковым. Берусь утверждать, что проводящий тот самый обыск следователь и ментовские прихвостни его, случись с их стороны какой процедурный «косяк», не возгорят желанием открыться в этом, уберегутся от отрицательных оценок, а случай представится – заширмуют следы своей шкодливости. Понятые? Даже если и привлекут к участию действительно нейтральных к происходящему сограждан, вряд ли в их числе найдётся знающий толк в судо-процессе и сознательный чел, кто отметит нарушения. Понятые в массе своей попросту не способны понимать сущность происходящего и обращать внимание на значимые аспекты дела (понятой от слова – понять). Если речь не идёт о «профессиональных» понятых, то рядовые понятые ничегошеньки не просекут из разъяснений их статусных прав, обязанностей, порядка проведения действия, особенно по той форме, как эти разъяснения будут преподнесены на слух. И по прошествии времени их память многие подробности сотрёт. Что-то, конечно, в их головушках осадком выпадет – не каждый день «вольные» граждане участвуют в таких мероприятиях. Если бы не изначальная, не только процессуальная, но и житейская дремучесть обывателя, кабы не обманные действия ментов и мусоров по запутыванию, рассеиванию внимания, то понятых, в общем-то, позволительно считать объективным элементом. Тогда что остаётся? В остатке единственными чутко воспринимающими реальность очевидцами участники от защиты, когда внимательность только этих субъектов может быть обусловлена заинтересованностью в законности. Ну, иногда и интересом в беззаконности производственных процессов в пользу защиты. Не без этого… Считай подфартило, если ты, твой добросовестный защитник, а лучше – за компанию вместе, стали участниками обыска. Тогда ты сам способен собственным восприятием отмечать происходящее в соотношении с существующими правилами. Вот шмонают твою хату, и ты лицезреешь: следак, ты, понятые и прочие участники сгруппировались в одной комнатке, где следак производит на текущий момент обыск – шарит по мебели и составляет протокол. Один из оперов интересуется, где в квартире сортир, видите ли приспичило ему «по-маленькому». На правах хозяина ты указал, опер отошёл, а от сортира через короткое время его ор несётся: «Хиляйте все сюда, я здесь предмет обнаружил подозрительно схожий с пистолетом!». Вся тусовка перемещается весёлою гурьбой к клозету, где опер тычет пальцем кривым за сливной бачок. Батюшки, а из-за бочка того откровенно торчит рукоять «Смит & Вессон». Ты, мол, не моё, подкинули суки! Волыну изымают, осматривают, описывают всё в протоколе. Ты же отмечаешь (про себя), что обыск в части обнаружения «ствола» произведён-то не следователем, а неуполномоченным законом должностным лицом. На момент обнаружения оружия обыск именно в месте обнаружения (туалетная комната) не производился (хотя, формально местом обыска являлась вся квартира). То есть, пистолет выявлен вне обыска. А это влечёт прямые выводы о нарушении законного порядка получения доказательств (вещдока – пистолета и сведений об этом в протоколе), а, значит, об их недопустимости. В приведённом случае нарушение объективно существует. Оценка недопустимости опирается на твои знания должного порядка обыска, понимание характера нарушений при наличии у тебя средств доказывания фактов и обстоятельств. Здесь процесс оценки обеспечен, как минимум, твоими оценочными действиями и осуществлён сиюминутно. Это ты выступил наблюдателем текущих событий, применил свои знания и рассудок. Дело за малым: оценку обнародовать и исключить недопустимое доказательство. Вру, не за « малым». Происшедшие нарушения затрагивают обыск не в целом, не все добытые по его результатам доказательства, а лишь касательно оружейной истории. Поэтому и вопрос об исключении может ставиться только в отношении сведений об отыскании револьвера и всей последующей информации, с этим связанной. Только последующей. То есть, любые сведения, полученные о той же «дуре» вне обыска, – до него или в порядке параллельных поисковых мероприятий, например, через допрос сантехника Лёвы, о том, что он при проведении ремонтных работ в том же клозете твоей квартиры наблюдал в том же месте заныканный подобного же рода объект – эти результативные сведения не охватываются указанными нарушениями правил обыска, не связаны с ними. Одновременно перед тобой дилемма: как и когда защите отреагировать на нарушения? 1. Ты можешь заявить о незаконности действий уже на момент, когда опер самостоятельно обнаружил ствол и указал о находке участникам. При всей очевидности подлога или явной сомнительности в сердцах присутствующих о чистоте розыска такого, столкнувшись с твоей чуткостью, следак, скорее всего, вычленит эпизод обнаружения «волыны» из общей канвы обыска, а доказательства в данной части переведёт в иные форматы: объяснения и показания от опера, его же Рапортина, составит в отношении «пушки» отдельный Протокол изъятия. И, таким образом, сведения об оружии могут остаться в доказательствах обвинения. 2. Ты можешь заявить о нарушениях в самом конце обыска, когда дело станет за внесением Замечаний в Протокол. Вслед таким замечаниям и при тех же очевидностях следак озадачится вопросом об исключении из числа доказательств части сведений по Протоколу обыска, касающихся обнаружения, изъятия с отказом от приобщения пистолета. Конечно, следак может и проигнорировать эти замечания, особенно, если в них не выражено направленных требований об исключении, также как он может отложить рассмотрение замечаний в «долгий ящик». Но сохраняется у него возможность и оставить «ствол» в деле через те же свидетельства опера в рамках попутного обыску ОРМ, хотя самостоятельное изъятие уже и не произвести. В случае же крайнего смятения по обеим вариациям следак может и вовсе удалить «стволовой» эпизод. Однако порождается угроза, что оружейный подкидыш всплывёт позднее в иных месте и обстоятельствах «отыскания», но в более убедительной форме. Ведь наличие в деле материальных сведений об оружии изначально продиктовано какими-то целями обвинения, как минимум, необходимостью подсадить тебя на «парашютную» статью. 3. Ты можешь заявить о тех же нарушениях и недопустимости в любое другое время дальнейшего производства по делу (вплоть до времени отбытия срока наказания!). Лично я более выгодным полагаю не спешить с этим, а по ментовской традиции стрелять в спину – сделать заявления или по окончанию расследования или в суде I-ой инстанции. Объясняю. К тому времени обвинительная база по пистолетному эпизоду уже будет сформирована окончательно. К собранию своих сочинений, в отсутствие твоих протестов и опровержений, следствие будет относиться с уверенностью в их доказательственной силе и достаточности материалов. Мусора успокоятся по данному направлению. Вещдок (револьвер) к тому времени обрастёт чешуёй в виде производных всяких доказательств. Кроме сведений по Протоколу обыска в дело вплетут свидетельства по осмотру оружия; по криминалистическим экспертизам; по показаниям новых свидетелей, которые, якобы, не единожды видели сей прибор в твоих преступных руках; по вдруг обнаруженным на посещаемых тобой территориях патронам подходящего образца и калибровки… На основании этой совокупности будут сформулированы изящные выводы твоих обвинителей. И тут, бэбэнс!, ты швыряешь свою падло-бомбу. Эх, что за веселуха начнётся! Отвечаю за базар. Это всё равно, что бабка бы твоя вязала месяц свитерок тебе-падонку, осталось- то всего два рядка по подолу пройти спицей, а ты за один конечек веретянной потянул – и распустилась шерстянка в одну нить. Что плели – всё зазря от одного рывка... Так и здесь. Недопустимость и исключение опорных сведений повлечёт необратимый обвал всех надстроек – доказательств, связанных с оборотом обнаруженного оружия. Радости пуд: медным тазом накроет обвинение в данной части. Наслажденья охапка: эти доказательства уже не восстановить, а розыскные действия – не возобновить. И счастья глоток: обвинителей не выручат даже свидетельства опера ввиду их запоздалости, они не вправе дополнять доказательственную базу обвинения за пределами стадии расследования, а с помощью таких показаний результаты обыска и изъятия не подменяемы. Насущная задача твоя при выборе такой вариации – на всё это время внимательность и память понятых о действительных событиях того обыска надо сохранить в обострённом состоянии, подмолаживать. С этой целью, твой защитник или иной поверенный разыщет тех понятых без отлагательств, встряхнёт их воспоминания, поможет событийные акценты расставить, возьмёт с них объяснения, зафиксирует такие беседы письменно и аудиозаписью, а через некоторое время вновь их файлы потеребит, заручится явкой в суд. Всего-то делов. Сообщения понятых и будут приняты во внимание при разборе полётов. Ведь в самом Протоколе обыска следак не отразит подробности активного соучастия опера, а в замечаниях к протоколу сторона защиты обойдётся лишь кратким указанием, что обыск проведён с «вопиющими» нарушениями законного порядка, и что более подробные замечания будут представлены позднее отдельной петицией. Последний финт – чтобы отсечь претензии, типа: а чё ж вы раньше глухарили, замечаний не подали, как бы и не имели таковых, что нонче измысливаете? А ты: как же - как же, были замечания, а «позднее» - это вот сейчас. 4. Ты можешь вообще не обращать внимания на прокладон, не подавать замечаний, не склочничать по этому поводу. Мои соболезнования, ты в натуре – овца. В отличии от представленной ситуации, когда нарушения влекут недопустимость только части доказательств, получаемых в итоге одного следственного действия (обыска), другие нарушения по своей значимости могут привести к исключению всех полученных сведений из-за незаконности обыска в целом. Это случится, если нарушены будут краеугольные правила, например, когда установиться, что не получено судебное решение, не разъяснили участникам их права, не обеспечили участие жильца и подобные недоразумения. Любопытны случаи, когда доказательство оказывается недопустимым по нарушениям, напрямую не явствующих из процедуры проведения данного сл.действия, но затрагивающим «коренные» правила судоскотства. Допустим, сам обыск прошёл гладенько. Однако выяснилось, что на время его проведения следак ещё не принял дело к своему производству, или производство находилось в приостановленном состоянии, или расследование проводилось с нарушением территориальной подследственности и т.д. При таком раскладе результаты обыска «автоматом» обретают статус недопустимых и отпадает необходимость проверять процедуру самого обыска. И не только доказательства по обыску, но и любые другие доки, полученные в период общего для них нарушения, когда все сл.действия оказались за бортом законности – всё в топку. Применительно к описанной выше ситуации нарушения объективны (попали в объектив) без проверки действительного содержания обыска. Вся фактическая сторона порядка проведения сл.действия и получения доказательств по сути уже не имеет значения, нет нужды вдаваться в подробности осуществлённых обысковых процедур. Значимым только факт нарушения общих, принципиально-гарантийных положений производства по уголовному делу. Обыск как таковой не осуждается, свидетельства о нём не интересны. Сама же объективность будет устанавливаться сугубо по процессуальным документам производства на данном его этапе. Например, для варианта приостановления производства по делу доказательственные сведения об этом обстоятельстве найдём в Постановлении о приостановлении при отсутствии на время обыска решения (Постановления) о возобновлении расследования по делу. При этом сведения по таким решениям не могут быть оспорены (опровергнуты или изменены) посредством всякого рода свидетельствами, например, объяснениями того же следака: ой, забыл вынести решение; вынес-то я вовремя, да не приобщил; решение-то было, но утрачено; дата издания проставлена ошибочно, опечатался, мамой клянусь,… Ах, даже мамой? Что ж, если мусора выясняют объективность нарушений, стало быть, нарушения бывают и необъективными, ну, понятно с какой отдачей – а чтобы через нарушения косолапо переступить, не дать доказательствам задохнуться. Вербально, необъективность выражают: «Не вполне ясно, случилось нарушение или только видимость его; не то, чтобы и нарушение, а так - недоразумение; нет достаточных доказательств о фактической стороне нарушительности…». Практически, такими сомительностями можно любое нарушение растворить. К чему мусора и прибегают для отшива претензий защиты. Например, если вернуться обыску и обнаруженной «плётке», несколько переиначим ситуацию. Опер шёпотом спросил у тебя сортирный маршрут, сходил, вернулся, следственная группа приступила к обыску клозета только после обследования других помещений, и вот тогда и выудили «пушку». Ты понимаешь, что подброс совершён – ну не твоё оружие и быть его не могло на хате – пальчиков на пистолете твоих не выявлено, есть свидетели, отрицающие принадлежность. Заявляешь о нарушении, мол, вон у опера была возможность при посещении отхожего места подсунуть. А опер отпирается: не посещал он туалет, врёшь ты всё, да выходил, но выходил покурить на лестничную площадку. Понятые разговоров не слышали, ни одну из версий подтвердить не могут. Из этого и выясняется необъективность твоих заявлений о нарушении, нет ему достойных подтверждений. Но и опровержений достойных нет, может ты и прав. На этом основании суд твои доводы и предъявы отвергнет. Не сомневайся даже. Как отвергнет через «необъективность» и почти любые другие претензии в недопустимости. Что страшно от безысходности? Да не ссы ты. Для чего тогда я бодягу всю эту затеял, если б не было б у нас пенисов для них. Всё просто. Когда эти деятели пытаются вывезти «необъективность», все их доводы опираются на Сомнения. А это ключевой фактор. Ты же помнишь, что все сомнения толкуются в пользу обвиняемого, а не наоборот. На это и дави. По отношению к большинству доказательств ты и твой защитник не присутствовали при их получении. Вы оба не знаете о реальных событиях и содержании тех сл.действий, сопутствующих им мероприятий, в результате которых доказательства получены. Так? Первичную информацию обо всём об этом возможно будет заиметь только при ознакомлении с самими доказательствами и процессуальными материалами об их получении. Этот доступ появляется по истечении значительного времени. Иногда гады-годы пролетят, когда вы окажетесь способны ознакомиться с соответствующими документами, и, вообще, узнаете об их существовании. Естественно, что информация по этим материалам о ходе получения доказательств может не совпадать с реалиями. Мы можем в этих случаях только по внешней информации, более чуйкой интуитивной, наплодить подозрений о наличии или отсутствии нарушений по порядку получения доказательств. Кроме того, наши возможности к самостоятельной проверке крайне ограничены. Нам фактически закрыт доступ к прямым свидетельствам о ходе мероприятий, за пределами протокольных сказок. Если в некоторых случаях и появляется выход на понятых – а они как информаторы скудны весьма, - то ко всем остальным участникам сл.действий из мусорской шайки-лейки тропинки перепаханы. Они откажутся обсуждать с представителями от защиты подробности тем более своего участия в сл.действиях за рамками официальных встреч и выяснений. Из изложенных условий следует однозначный вывод: наши суждения о порядке получения большинства доказательств, как и наша оценка допустимости, когда мы вынуждены в этом опираться только на документальные источники, зачастую издаваемые нашими оппонентами (врагами?) – всегда необъективны. Первоначально же перед нами сухая документалистика и сама достоверность этой информации не ясна. Из содержания такой информации мы улавливаем признаки нарушений. Документально отражённый процесс получения доказательств считаем «предварительной» информ-версией неких нарушений за счёт зримых противоречий, несоответствий, всякого рода недосказанностей, а то и прямых свидетельств отступлений от правил. Эти предварительные выводы впоследствии могут быть опровергнуты, конечно, так как открывшиеся нам факты носят ещё неустойчивый характер. С другой же стороны, документальные сведения могут и вовсе не содержать указаний на действия с признаками нарушений – всё нарядно и причёсанно. Нарушения, если и были, то скрыты за малахитовой скорлупой. Они есть, но мы их не видим, и вскрыть их представится шанс только через проверку. Истинная картина происшедшего в некоторой степени достоверности откроется через свидетельства очевидцев, через средства параллельного контроля. Тогда, если действительные следственные события окажутся не соответствующими тому, как они отражены в протоколах и сопутствующих материалах, можно говорить о ложности документальных свидетельств. Мы с тобой, также как судьи, также как и любой другой участник, не являющийся очевидцем получения доказательства, определиться по вопросу объективности заявленных кем-либо нарушений может только через тщательную проверку существа имевших место следственных процедур. И только через это возможно однозначно выяснить допустимость доказательства. Следуя позиции заведомого недоверия к обвинительным доказательствам, сторона защиты сомневается в законности получения любого из них. На какой бы стадии производства конкретное доказательство не стало доступным нам, кроме проверки качества существа доказательственных сведений по обстоятельствам доказывания, параллельно, а лучше – первоочерёдно, скрытно или напрямую, мы ведём проверку допустимости через очевидцев или по доступным нам материалам. Вот перед нами документальные показания свидетеля, протокол допроса которого доступен стал только на стадии окончания расследования. С недоверчивым прищуром вчитываемся. Свидетель показывает: «По обстоятельствам уголовного дела могу сообщить следующее… (ля-ля-тополя)». Свидетель в тех «ля-люшках» сплошным текстом выдаёт почти страничную информацию, выстраивая картинку происшедшего. Стоп! Мы вызнаём личину этого свидетеля – это обычный дядька, водила по жизни. Откуда ему известно, что такое «обстоятельства уголовного дела», сведения по которым имеют значение для выяснения и которые интересны на время допроса мусорам? Откуда в дядьке такая конкретность по вопросам расследования? Действительно ли он способен на одном дыхании, без внешних корректировок исторгать столь последовательную мысль? Удивительно, но в речевых запасниках этого мужичка имеются специфические выражения, типа «внешние признаки», «кровоизлияние», «направленные удары» и подобное. В нас родятся подозрения, что показаниями такими свидетель отвечал на вопросы, а вопросы в протоколе не отражены; что устами свидетеля отчасти глаголит некто другой. Но это – пока нагие подозрения. Возможность разобраться, выяснить подробности появляется только в судебном разбирательстве в ходе допроса свидетеля. Здесь-то и всплывают обстоятельства того допроса через вопросы к этому свидетелю с обозрением протокола: Что означает, по его мнению, использованные в показаниях понятия? Сам ли он всё изложил единым объёмом информации или отвечал на вопросы? Из объяснений свидетеля явствует, что да, вопросы были, но в протоколе их почему-то нет; вопросы имели наводящий характер, и некоторые из них задавал не следователь, а другое лицо (опер, прокурор ли?), и представленные показания собственно давал не свидетель, а сами мусора. Что ж, нарушения нашли своё подтверждение и объективно существуют. Как полагаешь, недопустимость данных на предварительном следствии показаний этого свидетеля очевидна? Или же наоборот. В протоколе обыска видим отметку о разъяснении участникам их прав, обязанностей и ответственности, но отсутствуют сведения, что тем же участникам был разъяснён порядок проведения следственного действия. – Ага-а, – шепчет тётя Надя – Имеем признаки процессуальных нарушений. – Точно-точно, – поддакивает ей баба Вера – Прокололись мусора. – Ша, куры! – гонишь их в сени – Объективность нарушений ещё не очевидна. При допросе тех участников они хором (как сговорились) заверяют, что порядок производства обыска им всё-таки разъяснялся. То есть, нарушение правил по статье 164.5 УПК не допущено, в смысле – не добыто данных о таком нарушении. Ну, ладно. Однако же неопровержим факт нарушения требований частей 4 и 10 статьи 166 УПК – в Протоколе не зафиксировано такое процессуально-значимое действие как разъяснение порядка. Хотя данное нарушение несколько иной весовой категории, чем мы ожидали. Ей-ей: мусора спихнут его в разряд «несущественных». Теперь сложнее вариант. Нарушение объективно существует, например все участники сл.действия не были ознакомлены с содержанием протокола после его составления, а подписи внесли «вслепую». Однако в самом протоколе указано о полном выполнении правил, и все участники утверждают о, якобы, имевшем место оглашении протокольных сведений. Таким образом, протокол в данной части искажён, а очевидцы по каким-то причинам сообщают ложные сведения. Откуда тебе об этом известно? Да из устных признаний отдельных участников, например, при последующем отказе их от таких признаний. Вот же – существует нарушение в реальности. Свидетели первично были искренни, а нынче – жопа – документальные и свидетельские отрицания. Положение здесь до безобразия безвыходно, так как достаточными доказательствами ты не располагаешь, а доводы твои разбиваются о совокупность контр-аргументов. При всей объективности существования нарушений семь печатей на них непреодолимо препятствуют обнародованию. Ты в отчаянии: у тебя нет средств эту стену проломить, вывезти факты суду, соответственно и суд не может дать оценку допустимости с учётом тех нарушений. Блин-нафиг, тогда просто забей на них, плюнь, не терзай себя мыслями об их добыче и самом существовании. Мы не в состоянии оперировать фактами, которые не могут быть доказаны. На этой принцессе свет миром не сошёлся. Найдём себе и в другом месте дюжину невест не хуже. Естественно, что по подавляющему числу процедур получения доказательств обвинения мы не состоим в очевидцах, и оценивать допустимость всех этих доказательств можем только на основании документального материала. И наша оценка всегда будет только предварительной, так как дать окончательную цену сведениям, решить вопрос допустимости и исключения доказательствам по Закону вправе только следователь и суд. Из-за неочевидности любых наших выводов и заявлений, формально наша оценка явится предположением. Но предположения не могут заявляться к обсуждению и будут безусловно отвергнуты, как основания ходатайств. На основании таких предположений не могут и возбуждаться оценочные проверки. Поэтому, несмотря на фактическую предположительность о нарушении порядка получения конкретного доказательства и о его же недопустимости всегда заявляй в категорической форме: порядок нарушен; данное доказательство недопустимо; требую исключить его. Только при этом условии второй стороне будет навязано бремя опровержения доводов о недопустимости, а суду – оценочное разрешение спора. Вряд ли обвинение без боя согласится на ликвидацию своих ресурсов. Даже при очевидности нарушений. Эта гидра будет цепляться за любые факты, переосмысливать сведения на новый лад, передёргивать доводы защиты, а то и вовсе, как упрямоё дитя, тупо отрицать претензии. Чем массивнее представляемые защитой основания, тем весомее и подробнее должны быть контр-аргументы. В теории и здравым смыслом. Но мы-то помним, на чьей стороне суд. Поэтому в практическом выражении, не находя достойных опровержений, сторона обвинения, обвинители считают достаточным иногда ограничиться голословием: Нарушений не было, доказательство допустимо. В порядке подхалимства суд может посчитать достаточными, убедительными и такие опровержения (возражения). Такой произвол ты должен предвосхищать. Немедля после подобных высказываний пользуйся правом дискуссионной реплики: «Обвинение обязано опровергать доводы о нарушениях и недопустимости. Опровержения должны сопровождаться мотивами и фактическими основаниями. В данном случае обвинитель не приводить оснований своему несогласию, а голословное отрицание не может считаться опровержением. Суд не вправе опираться на подобные опровержения ввиду их фактического отсутствия, но должен следовать презумпции правоты доводов защиты». Либо же второй, излюбленный мусорами сценарий. Ты утверждаешь в ходатайстве об исключении, опираясь на сведения, допустим по протоколу, что изъятые предметы были упакованы на месте обыска без их представления понятым для обозрения. Обвинитель возражает: клевета, всё изъятое без исключений было представлено на обозрение всем участникам, следовать просто-напросто забыл об этом указать, и отсутствие указаний – это всего лишь техническая оплошность, недописка протокольная. Однако этот обвинитель, так же как и ты, не является очевидцем происшедшего и, соответственно, не может делать заключений о фактах и причинах. А если ему какие-либо подробности известны от очевидцев, например, от следака, обвинитель тогда должен бы ссылаться на такой источник своих познаний. В ином случае такой формы опровержения обвинителя – это его личные предположения и домыслы. Такая брехня не может приниматься во внимание в качестве должного и сколь-либо достаточного опровержения. Эти доводы и должны от тебя прозвучать в реплике. В то же время следует помнить, что любые свидетельства о содержании уже свершённого сл.действия приняты будут во внимание, если ими разъясняются непонятки по спорной, но всё же в какой-либо документальной форме отражённой процедуре. Показаниями свидетеля-участника документальные сведения не могут дополняться, тем более заменяться и восполняться. Это как в общегражданском праве: если не соблюдена обязательная письменная форма сделки, то никакие устные свидетельства о существовании и характере этой сделки не принимаются судом во внимание. Да только вот обвинительные суды частенько забывают или упёрто не вспоминают о таких правилах. Отчего можно наблюдать и такие крайности, когда в отсутствие обязательного для данного случая документально-письменного сообщения, сущность не зафиксированных процедур едва ли ни в полном объёме восстанавливают с помощью свидетельств участников. Во всех этих случаях свидетелями выступают сами мусора и их союзники. Кто бы мог подумать?! И будучи явно не заинтересованы в ином исходе дела, эти (чуть не вырвалось – «гады») участники с удовольствием подтверждают всё, что от них требуется для исправления ситуаций в пользу того де обвинения. Пример к сказанному. По делу проведена генетическая экспертиза, результатом которой мусора вывели принадлежность трупа конкретной личности пропавшего и, якобы, обнаруженного мёртвым гражданина. Следуя материалам дела, результат идентичности был получен на основании сравнительного исследования двух образцов крови, один из которых был (якобы) получен от (из) трупа при вскрытии, а для генетических исследований – изъят следаком и Тверского Бюро СМЭ (судмедэкспертизы). Этот образец упаковали, снабдили пояснительной биркой: кровь от трупа, обнаруженного там-то. Следак данный образец осмотрел и передал генетикам вместе со вторым образцом, изъятым от предполагаемого родственника. Генетики сравнили и заключили о высокой степени родства по образцам. Прекрасно… Но мы-то с вами, дорогая овца уже знаем: когда мусора мухлюют, следы этого где-то, да чихнут. Так и в том случае случился выкидыш-неясность: каким макаром образец от трупа очутился в Тверском Бюро СМЭ? По документам видно, что патологоанатомическое исследование проводилось в районном морге; да, в Заключении судмедэксперт указывал об изъятии кое-каких препаратов от трупа и об их отсылке иным экспертам, но ни в этом Заключении, ни в «попутных» материалах не отмечено об изъятии и направлении «на сторону» трупной крови; среди бумаг не нашлось места решению следака об осуществлении подобных манипуляций; не имелось сведений по этому поводу и в регистрационных журналах районного подразделения СМЭ и Тверского Областного Бюро о входящих / исходящих биологических материалах. Естественно, что защита в такой ситуации подняла вайдон: «Беспредел! Мусора лепят фуфло!», и поставила вопросы о фальшивой природе образца, незаконности процессуального оборота вещдоков, недостоверности и недопустимости результатов генетической экспертизы. Если нас с тобой в капусте нашли, то клоунов от юстиции собирали по сорочьим гнёздам. Мусора тянут в судилище того чудо-эксперта, кто, якобы, изымал и направлял в область образец. Эта пьянь взъерошенная (я знавал его – вместе бухали) была призвана свидетелем своих же деяний. Его, видать, прямо с покойницкой выдернули; представь явление: резиновый фартук с подтёками, волочит к ботинку прилипшую кишку, волной нафталинового амбре расчищает путь, дрозофил озорная стайка торжественным конвоем проводят к трибунам его. Судья сурово в лоб: что за херня с образцом, Джони? Эксперт, заикаясь: да, блин, изымал, да, направлял, мы всегда так поступаем по неопознанным труппам; блин, чуваки, простите, работы – завались, закрутился, блин, забыл отметить в Заключении и сопроводиловках; но вот, блин, у меня документ в подтверждение. Эксперт суёт суду светокопию какой-то рукописной справки, им же составленной и с его же визой о верности данной копии оригиналу (козёл сим подтверждает, что он козёл). В тот раз защита облажалась по полной – схавала такие доказательства. А должна бы возражать: отводить такие свидетельства как ничтожные. Показания свидетеля не могут возместить отсутствующих обязательных документальных сведений. Копия документа не принимается к рассмотрению в отсутствие оригинала (а та копи-справочка скорее всего была фальшивой). Не приемлемы удостоверения должностного лица о себе, своих же полномочиях и действиях. Объективность сл.действий этих случаях не выясняется, так как свидетельства, предлагаемые в подтверждение или опровержение им, сами по себе не объективны. Скажем больше. Даже если бы и существовали по приведённому случаю письменные материалы об изъятии, передаче и получении образца, уже тот факт, что отсутствовали сведения об этом в Заключении, а действия не оговаривались Постановлением о назначении экспертизы или другим равным решением – это определяло нарушение законного порядка и, следовательно, недопустимость полученных впоследствии доказательств. Ничтяк, теперь ты можешь рамсить с мусорами почти на равных: объективно – не объективно. 1) Объективные нарушения – те, факт которых явствует из содержания самих свидетельств и не требуются дополнительные проверки; когда такие нарушения уже не могут быть опровергнуты. 1) Необъективные – те, которые явствуют по некоторым признакам документального свойства, но существует вероятность их опровержения через проверочные мероприятия. Различая эти категории, защите, прицениваясь по объективности, можно зреть перспективы по выдворению недопустимых доказательств. Защита может представлять объём усилий, препятствий, которыми будет сопровождаться обсуждение качества доказательств, и через которые возможно станет добиваться выгодной и окончательной оценки в свою пользу. Уже сказано: оценка – это не столько наше субъективное (личное) восприятие событий по порядку получения доказательств, но резолютивное восприятие того события теми, кто решение оценочное будет принимать. Представим, мы обнаружили при анализе документа нарушение или отступление какое-либо от обязательных правил и следом должны решить о его объективности – то есть, явствует ли нарушение со всей очевидностью уже из самих материалов дела, может ли оно быть оспорено и требуются ли дополнительные усилия с целью доказывания факта и характера нарушения. Последнее, как ты уже понимаешь, определяет необъективность выявленного нарушения. Но, по-любасу, любые твои заявления о нарушениях должны сопровождаться акцентированным утверждением: «нарушение объективно существует». Граница между объективностью и необъективностью порой весьма призрачна. Выявили признаки нарушительности и тут же нас обуревают сомнения, мы затрудняемся твёрдо решить, к какой категории бы данное нарушение отнести безвозвратно. Даже в случаях казалось бы однозначных документальных сведений. А всё из-за крайней неустойчивости судебной политики, продвинувшей абсолютно порочную практику, практику двойных стандартов при ядовитой репрессивности разбирательств. Политика, исходящая от верховных мусоров такова, что оценки по вопросам недопустимости (но только в случаях обсуждения доказательств защиты) даже убедительные для нас данные о нарушении и его объективности всякий раз напарываются на агрессивное противодействие и искусственное выискивание нелепых оправданий. В сложившихся условиях мало какими документальными свидетельствам можно удовлетвориться - однозначно считать их достаточными для оценочных резолюций. Так будет, например, в случае отсутствия в протоколе обыска подписи следователя или других участников, если неподписание последними не оговорено достойными причинами. Не выполнение требования о подписании протокола (статья 166.7 УПК) явствует напрямую и в достатке установим обозрением самого протокола. Оправданий эти фактам не найти, а выводы о нарушении однозначны. А вот: в том же протоколе обыска нет записи о разъяснении участникам их прав, обязанностей и ответственности. Стало быть явное нарушение правила по ст. 166.10 УПК? Но обвинитель тянет на ковёр свидетеля – следователя, составившего протокол, а то и других соучастников обыска, которые в один голос визжат, что, мол, в действительности все требования Закона выполнены, разъяснения были даны в полном объёме, а в протоколе не отметили, так это по небрежности – техническая ошибка, значит…. Ещё в недавние времена в подобных случаях, естественно при поддержке суда, успешно отбеливалось тем доводом, что отсутствие в протоколе отметки о каком-либо действии, само по себе не означает, что этого действия в действительности не было. Сладкая трель! Ладно бы на этой жиже катались внутри национальных судокомбинатов. Этакой брехнёй отечественные педюристы пытались накормить и Евросуд. Но, Слава св. Демьяну (или кто там, на небесах курирует судопроизводство?), еврозащитники не воспринимают сколь-либо серьёзно такой бред. И правда, с тем же успехом можно любое сл.действие вообще оставить без протоколирования. А позицию свою аргументировать: отсутствие фиксации, допустим, обыска не означает, что обыска не было; был обыск. Этом путь перевода требований Закона о документировании действий (или решений) в незначимую формальность. Такие рассуждения приемлемы убедительными в обыденной жизни на бытовом уровне выстраивания отношений. Но Судопроизводство опирается на законодательные непреодолимые предписания, общеобязательные для всех и каждого, и не допускающие отступлений от существующих правил этого производства. И существует ещё процессуальная культура делопроизводства, которой также обусловлен Порядок судопроизводства. В Законе указано – сделай! Не сделал? – Получай по шее!.. Так и в нашем случае. Норма о фиксации разъяснений нарушена, нарушение нормативного правила неумолимо, и только нарушением должно восприниматься всеми, тем более судом. От нарушения нельзя укрыться через дополнительные свидетельства, которые в такой раскладке вступают в противоречие со сведениями по обязательными форме и содержанию официального документа. Но в этом казусе влияние ещё имеет симпатичная практика толкования норм в части нарушительных ситуаций, практика, измысленная самими судами о том, что значение должно придаваться только так называемым «существенным» нарушениям. Под существенными балахонники желают понимать лишь те нарушения, что повлекли реальный ущерб правам участников и (или) порядку судопроизводства. А под покровом подобных выводов, да ещё в нашенскую эпоху бессовестности правоохранителей, предоставленная самим судьям возможность решать о существенности нарушений открывает дорогу произволу. Они оказались вольны практически всякое нарушение признать или не признать существенным, руководствуясь собственной прихотью и не отдавая отчёт в этом. Тогда, как и по вышеприведённому примеру мусора могут рассуждать следующим образом: Да, в протоколе не отмечено о факте разъяснений; но сами-то участники подтвердили, что разъяснения имели место; значит, участники были уведомлены о своих правах (обязанностях, ответственности), знали о них и были способны руководствоваться этими знаниями и правильно воспринимать своё статусное положение; отсутствие формальной отметки, по-сути, отрицательных последствий для правоспособности и нормального хода сл.действия не повлекло, на качество производства и права участников не повлияло. Следовательно – нарушение не существенно. И следовательно – нет нужды внимать ему. Расход. В том беда и позор российского судопроизводства уголовного. Мафиозное сообщество судей открыто презирает принцип Верховенства Закона, себя и своё мнение ставят превыше Закона, и под вывеской «Разъяснения» псевдо-правила возводят в систему. В итоге действует не Закон, а навязанные или саморожденные должностные суждения, искажающие действительный смысл и содержание Закона, позволяющие обходить его предписания. И без того не вполне здравого младенца калечат акушерки. Этих зарвавшихся хамов всякий раз нужно на место ставить, жёстко сажать пятой точкой на бетон. Указана в Законе норма(?) – она подлежит чёткому исполнению; не исполнена – это нарушение; мнение об оттенках этого нарушения значения не имеют. Не понятны содержание или порядок применения нормы(?) – что ж, обращайтесь за разъяснениями к тому, кто издал эту норму, то есть к законодателю. Причём здесь мнение судов? Не ими Закон писан, значит и не им толкование давать. С другой-то стороны, ведь не от скуки законодатель прописал в законе определённый порядок. Нормативные подробности привнесены временем, скоплены опытом судилищ, пронизаны чьим-то горем, слезами, необратимыми потерями. Вон как действуют в подобных случаях, например, в растленной пидорастией Франции. Если в их судопроизводстве Не выполнен в чём-либо Закон в буквальном соответствии его норм, никакой суд не позволит ни себе, ни сторонам ввязываться в пространные дискусы о ценности нарушения. Правильно и справедливо мыслят гомосеки проклятые: Закон – есть Закон, и он не просит есть… ну, в смысле, никто, ни под каким предлогом и ни в какой форме не вправе его преступать. При отсутствии должных сведений в протоколе французский их судья сюсюкаться бы не стал, за базар отвечаю, - тот судья оценил бы случившееся однозначным пороком, выпер бы без оглядки такой протокол из рассмотрения. А чтоб впредь неповадно было всякой сволочи Закон нарушать. Молодцы, точно молодцы, несмотря на то, что извращенцы. Нашим педикам у ихних пример нужно брать в этом, перенимать опытом. А мы с тобой твёрдо должны стоять на своём, опираясь на гарантию «верховенства». Не смотря на попытки втянуть нас в трясину обсуждения и учёта значимости всяких там побочных факторов. Но действуй не вслепую, а спредвидением всех козней и правового мародёрства властей. Как минимум, это означает, что заявляя о нарушении и давая собственную оценку недопустимости, заранее указывай о том, что любые устные опровержения не имеют значения; о том, что и определение существенности нарушения не имеет значения; о том, что суд должен руководствоваться самим фактом нарушения формы и содержания Протокола, как части единого порядка проведения сл.действия; о том, что свидетельства не могут подменять обязательный документальный формат. Всеми этими условностями ты должен подпереть свою позицию Ага? Горжусь тобой, курсант: ты обратил внимание, что в качестве конечного оценщика – того, кого тебе убеждать, кому тебе апеллировать в оценках, – я указываю только Суд. И вообще не упоминаю следаков, прокуроров и прочую «шерсть» в той же связи. Хотя и эти мусора в равной степени правомочны на стадии расследования решать о недопустимости, а в суде отказываться от любых своих доказательств и претензий. А не поминаю их, во-первых, в силу заклятия «не поминай чёрта всуе…». И, во-вторую очередь, – мои уклончивости завязаны на том, что этих деловаров по данному вопросу вообще не следует брать в расчёт, как инстанцию по переоценке доказательств. Опыт показывает, что нет и намёков эффективности обращений к ним по данным вопросам из-за их явной незаинтересованности, заведомой необъективности в переоценке доказательств собственного сбора, а пуще того – из-за угрозы невыгодного тебе подправления доказательственной базы обвинения, вплоть до подлогов. В данном случае обнаруженные той нарушения – они твои же дивиденды. Незачем свои доходы прежде времени вскрывать и тем провоцировать крысятничество. Вернёмся к вопросу объективности нарушения, но уже в свете только позиционных интересов защиты. Вернулись. Пожалуй, ты уже горазд в некоторой степени предвидеть и отчёт скбк давать, как будет твоё заявление о нарушении восприниматься мусорами, какие на это противоядия в их барзетках припасены. По случаям нарушений, явствующих только из документальных седений, твои противника всякий раз пытаться будут втянуть тебя в трясину дебатов, где у них есть шанс перевернуть все факты с ног на голову, перебрехать проблемные шумы. Защита выдерживает строгий изначальный курс самим утверждением об объективности нарушения. Когда в сведениях о получении доказательства нет указаний об осуществлении какого-либо обязательного действия – ты однозначно констатируешь, что данного действия не было (Например, нет указаний о разъяснениях – ты говоришь: «разъяснений не было дано», а не «из протокола следует, что разъяснений не было / не понятно, имели место разъяснения или нет»). Когда действие осуществлено, но оно по содержанию с признаками действия иного свойства – ты указываешь, что реально проведено то, второе действие (например, в протоколе сообщается, что обнаруженный вещьдок «представлен на обозрение понятому», тогда и говори, что данный вещдок представлялся не всем, а только одному понятому, но не строй лишь версии об этом). Понял? Во всех этих случаях уже на время заявления ходатайств защита даёт свою оценку по буквальному смыслу и содержанию документальной информации в пользу выгодного ей понимания, заранее указывает на недопустимость любых изменений или дополнений текстовых сведений через сторонние свидетельства, на неприемлемость переоценки содержания протокола, как единственного источника, на невозможность опровержений посредством анти-фактов, порождающих неустранимые противоречия прежних сведений с вновь предлагаемыми, когда достоверность и допустимость последних сами требуют дополнительных проверок. И далее в том же духе. В единственном случае позволительно защите обсуждать вопрос необъективности нарушений – когда на «повестке дня» мусора отгружают сомнения в объективности доказательства защиты. Ой, наврал. Ещё имеется случай – когда имеющиеся сведения о порядке получения доказательства не ясны, не однозначны и в восприятии самой стороны защиты. Блин, присутствует иной случай – когда действия по одному или нескольким предметным объективности источникам описаны противоречиво. Хотя защита изначально и будет настаивать на только ей выгодном понимании тех сведений, но проверка неизбежна при выявлении стороной обвинения или судом других возможных значений информации. Возникнет спорная ситуация, и суд не может (не вправе) придерживаться позиции заявителя, не выяснив мнение второй стороны и не убедившись в правильности только одной заявленной версии. Пример 1. Пред нами процессуальный документ под наименованием «Протокол обыска (выемки)» с текстом: «… Следователь… с участием… произвёл обыск (выемку)…». Во всех последующих разделах протокола сл.действие также определено «обыск (выемка)». Ясен перец, что это два различных следственных действия: Обыск и Выемка, со своими специфическими правилами их проведения. Но из протокола при таких формулировках не понятно, какое именно в данном случае сл.действие следак провернул. И мы вправе рассуждать критически и придирчиво: под предлогом выемки следователь произвёл обыск; выполнив предписания УПК для выкмки, следователь обошёл правила обыска и тем самым преодолел спец.гарантии; кроме прочего участником не дано свойственных обыску разъяснений, не получено согласие «жильца» на обыск. Обо всех таких нарушениях мы и заявляем в категорической форме и требуем исключения доказательства – результатов «выемки». Что ж, ситуация спорная. Судья-оценщик не может однозначно установить суть следственного действия по одной твоей подаче. Поэтому он должен вызвать участников, выяснить подробности, характеризующие существо действия, получить всесторонние объяснения и только после этого дать заключение: какое следственное действие по всем признакам было произведено и какая нарушительность явствует из всего. Пример 2. В Протоколе обыска указано, что обнаружен и изъят свитер светло-серого цвета со следами сквозных повреждений и пятнами бурого цвета в местах повреждений. Имеем также постановление следователя о назначении экспертизы и им же составленное письмо-направляйку в экспертное учреждение, в которых указано о направлении экспертам кофты серого цвета. А вот и Заключение, в котором эксперт со своей стороны ссылается, что им получен и исследован джемпер голубого цвета. В этой связи правомерно будет твое недоумение и заявление о нарушении порядка, о недопустимости результатов экспертиз, осмотров. Обоснованны будут твои сомнения в достоверности всех перечисленных доказательств, связанных с исследованием одежды, так как природные характеристики вещдока явно разнятся – в каждом из доказательств речь идет о различных одеяниях. Следак выносит решение об экспертизе и осуществляет передачу в отношении кофты серого цвета, хотя изымался свитер светло-серого цвета. Кофта оказалась в разряде «не пришей к пи-пи рукав». Инициировано исследование объекта постороннего, неизвестного происхождения. А куда, с-скоты, затырили свитер? Эксперт исследовал некий голубой джемпер, - такой предмет одежды в деле не фигурирует: не изымался, эксперту не направлялся и им не исследовался. Эй, эксперт, ветошь тебе на бороду, куда кофточку замылил и где джемпером разжился? Соответственно этим документальным раскладкам и твои заявы о недопустимости по совокупности нарушений порядка производства по у/делу (утрата важного вещдока, подлог, фальсификация…). Но несмотря на эти овердрайвы нарушения необъективны (мы знаем об этом внутримысленно, правда?). Судья проверит всю совокупность материалов, трясанёт участников и, конечно, сочтёт всё за разницу восприятия одежды по виллу и цвету – субъективный фактор. А может быть и права окажется сторона защиты. Если не найдётся железных опровержений, версия защиты о нарушениях остаётся основной и решающей; судья может заблудиться в обстоятельствах, склониться к убеждениям о незаконных манипуляциях… Как говориться: На всё «бля» Вошья, а черезжопного рог стережёт. Вели?ко дело – обнаружить нарушение, сокрытое документальной кутерьмой. Редкой удачей будут явные их выступы на поверхность. Оттого и радостней на сердце твоём овечьем от находок тех. Тем более, что наличие порогов можно различить и бурлением вод над ними, не так ли? Правоохранители, конечно, сволочной народец, публика с придурью, но они не конченные дебил и не наивные щенята для очевидных ляпов. Если мусора и нашкодят, подтереть срам за собой не впадлу им. Чаще всего нарушения совершаются во второстепенных действиях, где приложено манипуляций во множестве при скоплении нескольких участников, участием своим что-либо превносящих в процесс. А то бывает, что мусора расслабляются, путаются, дркг на друга полагаются или в торопях и чехарде упускают важное, а то и намеренно переступают обязанности и права. Я тебе толкую, они порят косого регулярно и повсеместно, и у тебя всегда есть шанс комбины их просечь, нагнуть их «в партер». Тем более, что сам имеешь запасные аэродромы. Когда, вопреси существующему нарушению, сторона обвинения (при поддержке суда) горазда откреститься от него с помощью фальсификаций и лжесвидетельств, с чего бы тебе оставаться в чесноках, вторые щёки подставлять ударам, агонизировать бессильем навстречу беспределу, а? Всяка тварь – тварец своей судьбы. Зенки разуй, взгляни на мир с высоты бычьего помёта глазами рядового вурдалака. И увидешь: бляха-муха, а ведь нарушение можно и придумать, из пальца высосать, а значимость его раздуть до слонявых размеров. Одно условие: «нарушение» должно хотя бы косвенно по сопутствующим получению доказательству сведениям или не опровергаться сведёнными сведениями категорично. Чтобы тобой заявленное любой независимый оценщик мог заключить твою подачу в объятия: да, это могло быть. Пример подобного хулиганства. Лёву и Серёжу задержали что называется «с поличным». С кем не бывает. В 1000 эти козлы, находясь в автомашине Лёвы свершили обмен: 3 кило шалы на много тысяч рубликов (сбыт наркоты по-крупняку). Тут их и накрыли опера УФСНК города Питера. На время нападения ментов пацаны уронили товар и бабки под седлухи. Далее Лёва на своём авто в сопровождении двух оперов был препровождён в городскую Управу, а Серёга туда же отправился в ментовском купе. Перво-наперво обоих препроводили в кабинеты, лично досмотрели, опросили. И только к 1700 честная компания спустилась во двор Управы, где всё это время оставался на парковке лёвушкин авто. Спустились, значит, и в присутствии «представителей общественности» (понятых) досмотрели. Естественно обнаружили и изъяли шалу с деньгами, оформили всё протоколами, передали материал следаку. Лёва и Серёжа смекнули о косяках по документам и в суде заявили о недопустимости доказательств: вещдоков, изъятых в автомашине; результатов осмотров; экспертных заключений. А в обоснование указали следующее: с момента задержания и до обыска, то есть с 1000 до 1700 авто перешло в физическое владение оперов; процессуальный контроль на этот период за автомашиной не осуществлялся, охрана не была обеспечена; к моменту начала обыска в салоне автомашины двери в ней заперты не были, не опечатывались; у оперов и третьих лиц был прямой и бесконтрольный доступ внутрь автомашины. Эти условия позволили покинуть в салон вещдоки. Хотя эта версия и была вымышленной, но доводы барыг оказались документально неопровержимы. Они сами изначально отрицали причастность к купле-продаже наркосредств. В актах и протоколах отсутствовали сведения о том; в каком порядке после задержания доставлялись пленные и авто к месту будущего отсроченного обыска; в каком состоянии всё это время двери и замки находились; что в этот период происходило с машиной и как была обеспечена охрана объекта; изымались, а если «да», то куда подевались ключи от транспорта. Вялые возражения свидетелей-ментов не произвели на суд впечатления и делюга бесславно развалилась. Олежка рос обычным пацаном. Как все сверстники гонял на скутере, бегал с бедоном за молоком, рисовал уродов, мамке помогал по случаю, был в меру прилежен в учёбе, душил котят, верил Путину, резал лапки голубям, прокурором хотел стать. Время настало: голос огрубел, прыщи сошли и яйца волоснёю заросли. И в зарослях тех запутал он свою судьбину. Первый залёт по наговору, второй по беспределу, а дальше – по накатанной да по смирению в участи такой. И случился при нём в пересыльной тюряге Ярославля-города сходняк. Тёрли авторитеты за «жили-были», за общее, за положение в лагерях. После канистры первача базар плавно скатился на здоровье, на марух, на «что в мире-то твориться, господи» и прочий порожняк. Тут один из авторов прокатил по ушам весомо: «Если в один прекрасный миг Вселенная уменьшится в тыщу раз, то никто этого не заметит». Но Алик Энштейнов в харю ему запустил антитезой: «В самом деле? – хитрым прищуром сверкнул. – Мне кажется, что первыми заметят подобную перемену мясники, когда отяжелевшие вдруг туши станут срываться с крюков». Так сказал Алик. Шнырям слово не давали, но Олежек добавил масла в огонь, что и позиция российских мусоров аналогична позе того астрошизика: коли поголовье овец ужмётся на тысячу сгинувших в неволю, то стадо и история скотоводства этого не заметят. Допустимая погрешность, знаете ли. «Неужели?» - со своего угла дивился и я, деловито штопая соксы. Первыми заметят такие перемены матери и жёны, из чьих рук отяжелевших посыплется посуда. Вторыми заметят те перемены их дети, чьи башни сорвёт безотцовщина. Ну, а третьей очередью заметят изменения сами мусора, так как месть неистребима и избирательна, сколько её не запрещай, и временами она срывается с крюков отяжелевшей тушей и на головы правоохранителей. И так по кругу и по спирали. Кто-то проблеет: рок, что от судьбы не уйти взаперти. Ой-ли? Просто не будь овцой. Не стань для Них той погрешностью, лёгкой добычей не случись. Но коли и врюхался ногами в жир, пусть туша твоя неподъёмна станет для крючьев живодёрных. Защищайся, курсант, а я тебе подсоблю. (перекур) …

 Яндекс.Метрика